До смерти Игоря я была счастлива. Мы строили планы. Хотели ребенка. Мечтали о даче за городом. Жили обычной, теплой жизнью.
После его смерти я осталась одна. С квартирой, которая превратилась в поле битвы. С свекровью, которая теперь ненавидела меня. С пустотой внутри, которую ничем нельзя было заполнить.
Телефон снова завибрировал. Незнакомый номер.
— Марина Олеговна? — мужской голос, официальный. — Это адвокат Ольги Петровны Соколовой. Моя клиентка намерена оспорить завещание. Мы считаем, что вы оказывали давление на покойного. Советую вам добровольно отказаться от наследства во избежание судебного разбирательства.
Я положила трубку, не ответив.
Значит, дошло до суда.
Я наняла юриста. Молодую женщину с жестким взглядом и короткой стрижкой. Она изучила документы и кивнула.
— Дело выиграем, — сказала она уверенно. — Завещание составлено правильно. Нет никаких признаков давления или недееспособности. У них нет шансов.
— Но она его мать, — я смотрела в окно кабинета. — Разве у нее совсем нет прав?
— Права есть у наследников по завещанию, — юрист пожала плечами. — Закон на вашей стороне. Другой вопрос — готовы ли вы морально к этой битве? Она будет грязной.
Я задумалась. Готова ли я? Готова ли я выслушивать обвинения? Готова ли противостоять свекрови, которая потеряла сына?
Но если я отступлю, что останется у меня? Только воспоминания. А квартира — это последнее, что связывало меня с Игорем. Это место, где мы были счастливы.
— Я готова, — сказала я твердо.
Суд назначили через месяц. Это был самый тяжелый месяц в моей жизни. Свекровь развернула настоящую кампанию. Она обзвонила всех наших общих знакомых. Рассказывала, какая я корыстная и бессердечная.
— Сын умер, а она уже квартиру делит, — говорила она всем. — Даже не похоронила нормально, сразу к нотариусу побежала.
Это была ложь. Я не побежала никуда. Нотариус сама вызвала меня для оглашения завещания. Но люди верили свекрови. Потому что она мать. Потому что она убитая горем женщина.
А я — просто невестка. Чужая.
На похоронах свекровь не разрешила мне стоять рядом с гробом. Оттолкнула, когда я пыталась положить цветы.
— Ты не семья, — прошипела она. — Семья — это я. Родная мать.
Я отошла. Стояла в стороне, среди дальних знакомых. Смотрела, как опускают в землю мужчину, которого любила больше жизни. И не могла даже попрощаться нормально.
Теперь свекровь хотела отнять и квартиру. Последнее, что у меня осталось.
День суда. Я пришла в черном костюме, собранная, внешне спокойная. Внутри меня все тряслось. Свекровь сидела на противоположной стороне зала со своим адвокатом. Она не смотрела на меня. Смотрела прямо перед собой, с каменным лицом.
Судья — женщина лет пятидесяти, в очках — изучала документы.
