— Именно! — тут же взорвалась Валентина Павловна, вложив в голос всю материнскую ярость. — Он человек высокого полёта, сынок мой! А тебе не орёл нужен, а ломовая лошадь, чтобы тащила твою телегу!
Алина слушала этот удивительно слаженный дуэт — гимн самооправданию, инфантильности и безответственности — и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, холодное и опасное. Она смотрела на сорокалетнего мужчину с глазами самозваного пророка, потом на его мать, которая едва ли не благоговейно ловила каждое слово сына, — и картина наконец сложилась целиком.
Это был уже не спор.
И даже не обычная семейная ссора.
Перед ней стоял целый мир, построенный на лжи, эгоизме и болезненной неспособности отвечать за собственную жизнь. И участвовать в этой игре дальше она не собиралась. Алина выпрямилась во весь рост, и её прежнее спокойствие лопнуло, как слишком туго натянутая струна.
— Валентина Павловна, с какой стати вы решили, что я обязана содержать вашего сына? — произнесла она резко, глядя прямо на свекровь. — Он мой муж. Он мужчина. Это он должен обеспечивать меня, а не наоборот. Так что вместе со своей защитой можете прямо сейчас убираться отсюда!
Эти слова, брошенные в лицо свекрови с открытой, грубой яростью, будто взорвали кухню. На несколько секунд вокруг воцарилась такая пустота, словно даже пылинки в солнечном луче замерли на месте.
Дмитрий застыл с приоткрытым ртом. Его недавняя поза пророка, вещающего истину, мгновенно осыпалась, и перед ними снова оказался растерянный, нелепый подросток, не знающий, куда деть руки. Валентина Павловна побагровела, шумно и рвано втягивая воздух. Она уже раскрыла рот — собиралась то ли закричать, то ли выдать очередную уничтожающую фразу, — но Алина не дала ей ни единой возможности.
Спорить она больше не собиралась. Оправдываться — тоже. Внутри у неё будто щёлкнуло что-то окончательное. Словно перегорел последний предохранитель, отвечавший за выдержку, надежду и приличие. Не сказав ни слова, она развернулась и вышла из кухни.
Шаги её звучали ровно и твёрдо. Ни суеты, ни истерики, ни дрожи. Только холодная решимость.
Дмитрий и Валентина Павловна переглянулись. В их глазах одновременно мелькнули недоумение и тревожное предчувствие: сейчас произойдёт что-то такое, чего уже нельзя будет отменить.
Через минуту Алина вернулась.
В руке она катила большой тёмно-синий чемодан на колёсиках — тот самый, с которым когда-то они ездили в свадебное путешествие. Молча подтащив его к дверям, она поставила чемодан между столом и оцепеневшей парой. Он глухо стукнулся о пол, будто поставленная точка.
Затем, не удостоив их взглядом, Алина щёлкнула замками и одним резким движением распахнула крышку. Пустое нутро чемодана разверзлось перед ними, как тёмная яма. Объяснений не требовалось: смысл происходящего был настолько очевиден, что слова стали лишними.
— Алина… ты что делаешь? — наконец выдавил Дмитрий, к нему вернулся голос, но звучал он жалко и сипло.
Она будто не услышала.
