— Валентина Павловна, с чего вы вообще взяли, что я обязана содержать вашего сына? Он мой муж, он мужчина, значит, это он должен заботиться обо мне, а не наоборот! Так что вместе со своей «защитой» можете спокойно выйти за дверь!
— Алина, открой, это я! Я пирогов принесла, свежих, с капустой, как Дмитрий любит!
Голос за дверью прозвучал бодро, уверенно и так настойчиво, что сделать вид, будто в квартире никого нет, было невозможно. Алина неторопливо вытерла руки кухонным полотенцем и бросила на мужа короткий, тяжелый взгляд.
Дмитрий сидел за столом, уставившись в давно остывший кофе. Всем своим видом он старательно изображал мученика-интеллектуала, которого безжалостно засасывает в пучину жизненного кризиса. На приход матери он отреагировал так, словно звонок в дверь был всего лишь очередным раздражающим проявлением грубого и несовершенного внешнего мира.
Когда замок щелкнул, на лице Алины появилась вежливая, но явно натянутая улыбка. На пороге стояла Валентина Павловна — крупная женщина в добротном пальто, с тяжелым, пронизывающим взглядом и пакетом в руках. Из пакета шел густой, удушающе домашний запах горячей выпечки. Она не вошла — скорее вплыла в прихожую, сразу заполнив собой пространство и принеся с собой атмосферу непререкаемой правоты.
— Здравствуй, Алина. Что ты такая бледная? Заболела? — спросила она, снимая пальто и одновременно внимательным, оценивающим взглядом оглядывая квартиру. — Дмитрий где? На кухне? Я так и знала.
Дожидаться приглашения Валентина Павловна не стала. Она уверенно проследовала на кухню, и одно ее появление мгновенно нарушило тот почти стерильный порядок, которым Алина так дорожила. Гладкие металлические поверхности, строгий минимализм, выверенная чистота — вся эта кухня совершенно не подходила для демонстративного спектакля материнской заботы. Дмитрий наконец оторвал глаза от чашки, слабо кивнул и выдавил из себя нечто похожее на улыбку.
— Привет, мам. Ты чего так рано?
— Для матери рано не бывает, сынок, — торжественно произнесла Валентина Павловна и водрузила пакет с пирогами на стол, будто знамя. — Я же вижу, ты совсем исхудал, измучился весь. Вот, принесла тебе сил. Ешь, пока теплые.
Алина молча поставила чайник на плиту. Двигалась она мягко, почти бесшумно, но в каждом жесте чувствовалось внутреннее напряжение, сдерживаемое из последних сил. Ей казалось, что она снова оказалась на сцене в давно выученной пьесе, где роли розданы заранее, реплики известны наперед, а финал предсказуем до тошноты.
Сейчас начнется вступление. Поговорят о погоде, о здоровье дальних родственников, о ценах на рынке. Потом, когда почва будет достаточно размягчена этой бытовой болтовней, Валентина Павловна перейдет к главному.
— У тебя всегда чисто, Алина. Даже слишком чисто. Стерильно, я бы сказала, — заметила свекровь, проводя пальцем по краю столешницы и с явным удовлетворением убеждаясь, что пыли нет. — Только вот уюта маловато. А мужчине тепло нужно. Особенно когда у него такой тяжелый период.
Алина поставила перед ней чашку.
