С лица Валентины Павловны слетела маска сочувствующей матери. Под ней проступило жесткое, недовольное выражение. Она выпрямилась на стуле, будто стала выше и массивнее.
— Да как ты смеешь…
— Вот именно так, — перебила ее Алина, даже не повысив голоса. Она сделала шаг к столу и оперлась о край кончиками пальцев. — Вы его таким вырастили, вам и пожинать плоды. Я выходила замуж за мужчину, за партнера, а не подписывалась на рискованный проект, требующий постоянных вложений без надежды на возврат. На моей шее, к сожалению, места для балласта больше нет.
Слово «балласт» повисло между ними тяжелым грузом. Дмитрий дернулся, будто получил пощечину, и наконец подал голос:
— Алина, ну как ты можешь такое говорить… при маме…
Но ни одна из женщин даже не повернулась в его сторону. Их столкновение уже началось, а его жалкое бормотание звучало лишь фоновым шумом.
— Я всегда знала, что сердца у тебя нет, — прошипела Валентина Павловна, прищурившись. — У тебя в голове один калькулятор. Деньги, деньги, деньги… А душа? Ты вообще понимаешь, что такое творческое выгорание? Это не лень! Это когда человек отдал работе всего себя, выложился до дна, и теперь ему нужно восстановиться, наполниться заново, собрать себя по кусочкам! А ты со своими собеседованиями! Ты хочешь, чтобы гений развозил пиццу?!
Алина тихо рассмеялась. Почти беззвучно. И этот короткий смех оказался страшнее любого крика.
— Гений? Валентина Павловна, не смешите меня. У вашего сына не тонко устроенная душа, а толстый слой инфантильности, который вы заботливо удобряли все его сорок лет. Вы с детства бегали за ним с пирожками, сдували с него пылинки и внушали, что он особенный, недооцененный, непонятый. Вот он таким и вырос — с непоколебимой верой в собственную исключительность, которую не может подтвердить ничем, кроме многозначительных вздохов над остывшим кофе. Его «выгорание» случилось ровно в тот день, когда от него потребовали ответственности.
Каждое ее слово ложилось точно, размеренно, как удар молотка. Алина не обвиняла — она констатировала факты. И эта ледяная деловитость унижала сильнее, чем любая истерика. Приговор звучал не только Дмитрию, но и всей материнской системе воспитания Валентины Павловны.
— Мой сын — талантливый человек! — Валентина Павловна ударила ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули. — А ты бесчувственная, жадная ведьма, которая не способна оценить его дар! Тебе важно только одно: чтобы он приносил в дом деньги. А что у него внутри, что творится у него в душе, тебе совершенно безразлично!
— Совершенно верно, — спокойно кивнула Алина. — Мне неинтересно, какие бури бушуют в душе человека, который две недели валяется на диване, пока его жена работает, чтобы оплатить квартиру, где он валяется. Так что, пожалуйста, не рассказывайте мне про женскую мудрость. Свою мудрость вы уже применили.
