Почти полчаса она не возвращалась. Позже я пошла в уборную вымыть руки и услышала из дальней кабинки прерывистое, злое всхлипывание. Кто-то судорожно сморкался в бумажные полотенца. Такой звук ни с чем не спутаешь: это плакало задетое самолюбие. Её тщательно продуманный план унизить маму рассыпался прямо у всех на глазах.
Когда свекровь всё-таки появилась в зале, глаза у неё были красные, а лицо заметно потускнело. Она тяжело опустилась на стул, посмотрела на то место, где недавно стояла корзина, потом перевела взгляд на свою пустую тарелку.
— А пироги… уже все? — хрипло и почти неслышно спросила она у генерала.
Похоже, ей отчаянно хотелось хотя бы в последний момент примазаться к общему восторгу и сделать вид, будто она тоже имеет к нему отношение.
— Размели, матушка! — громко отозвался генерал. — Надо было раньше суетиться.
И тут к нашему столику снова подошёл шеф-повар. В руках он держал плотный фирменный конверт ресторана. Подойдя к маме, он протянул его ей.
— Татьяна Сергеевна, хозяин заведения только что попробовал вашу выпечку, — сказал он серьёзно. — Он просит продать технологическую карту. Здесь весьма щедрый аванс.
Мама растерянно взглянула сначала на пухлый конверт, а потом — на меня.
Я ещё не успела понять, что ответить, как Ольга Викторовна словно очнулась от оцепенения. Её лицо мгновенно разгладилось, голос снова стал важным, почти торжественным, будто именно она и устроила этот неожиданный успех.
— Разумеется, мы согласны! — поспешно объявила она, даже приподнявшись на стуле. — Я ведь сразу говорила, что сватье обязательно надо принести свою выпечку, чтобы люди оценили!
В её словах было столько самоуверенности, что на секунду за столом повисла неловкая тишина. Казалось, ещё миг — и она начнёт объяснять повару, какую огромную роль сыграла в появлении этих пирогов на нашем семейном празднике.
Но мама не стала ни спорить, ни оправдываться. Она лишь спокойно посмотрела на шеф-повара, мягко подтолкнула конверт обратно к нему и сказала ровным голосом:
— Не обижайтесь, милый человек, но рецепты я не продаю. У нас в семье ими не торгуют. Их передают своим — от матери к дочери, по совести и с любовью.
Повар, кажется, не сразу нашёлся, что ответить. Он растерянно опустил глаза на конверт, потом уважительно кивнул. А мама уже повернулась ко мне.
Она раскрыла свою старую сумку, ту самую, потёртую по углам, с которой я помнила её с детства. Немного порылась внутри и достала связку ключей. Ключи негромко звякнули, когда она положила их передо мной прямо на белоснежную скатерть.
— Доченька, — сказала мама, и в её голосе впервые за весь вечер дрогнула нежность, — я вчера продала свой дом в селе. Соседи давно просили, всё равно мне одной там уже тяжело было. Деньги уже на счёте. Завтра поедем смотреть тебе отдельную квартиру.
Я замерла, не в силах вымолвить ни слова.
Мама накрыла мою ладонь своей — тёплой, шершавой, с натруженными пальцами.
