Потом была молодость — замужество, рождение Павлика, вечная экономия. Муж, царствие ему небесное, не особо баловал их достатком. Валентина тянула семью, подрабатывала, откладывала «на черный день». Когда Павлик пошел в школу, соседка Клавдия смеялась: «Валька, ты как Плюшкин — все копишь, копишь. Когда жить-то будешь?»
А потом наступили девяностые, и тогда пригодились все ее сбережения — обесцененные, правда, но хотя бы что-то. Павлика выучила, на ноги поставила… И даже сейчас, когда ему уже под сорок, она все еще беспокоится, хватит ли у него на жизнь, не придется ли ему голодать.
Эти мысли, как заезженная пластинка, вертелись в ее голове. К утру Валентина Сергеевна все еще не сомкнула глаз, но отчего-то казалось странное облегчение. Может, и правда, нужно было давно все выказать?
Утром Павел ушел на работу, едва попрощавшись. Она весь день ждала звонка от Людмилы Петровны — они дружили больше тридцати лет, неужели все разрушилось из-за одной сумки? Но телефон молчал.
К вечеру в дверь позвонили. На пороге стоял Павел непривычно серьезный.
— Можно? — спросил он, хотя всегда входил без интереса. — Мам, нам надо это.
Валентина Сергеевна молча впустила сына и прошла на кухню. Они сели друг напротив друга, как вчера, но что-то изменилось.
— Я был у Оксаны, — начал Павел. — Она обижена, конечно.
— Я не хотел ее обидеть, — тихо сказала Валентина Сергеевна.
— Знаю. — Павел внимательно посмотрел на мать. — Мам, мы с Оксаной не злоупотребляем Твою добротой, правда. Ты просто скажи, если тебе тяжело…
Что-то в его голосе — забота, непривычная взрослость — заставило ее сдаться.
— Да! Тяжело! — Она вдруг почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. — Пенсия маленькая, цены растут, а вы будто не замечаете… Я не хочу просить помощи, но и тратить последнее — страшно!
Она уже не могла остановиться:
— Я всю жизнь экономила, всю жизнь боялась, что не хватит! Что ты будешь голодать, что не смогу тебя выучить… А теперь что? Теперь я старая, больная, и что у меня осталось? Только эта квартира да пенсия, на которую только-только хватает на лекарства и еду. И когда приходят гости — да, я рада им, но внутри все сжимается: опять расходы, опять готовка…
Валентина Сергеевна закрыла лицо руками и разрыдалась. Павел сидел ошеломленный, будто впервые увидел свою мать.
— Ты просто скажи, если тебе тяжело… — Павел положил свою руку на морщинистую ладонь матери.
Валентина Сергеевна отвернулась, упрямо глядя в окно. На карнизе чирикали воробьи, весна уже вступала в свои права, скоро и в палисаднике зацветут её любимые тюльпаны.
— А что говорить? — наконец произнесла она. — Вы всё равно не поймёте. Выросли в другое время, привыкли, что всё легко достаётся.
— Ну почему же не поймём? — Павел придвинулся ближе. — Объясни. Мы с Оксаной работаем, зарабатываем…
— Вот именно! — Валентина Сергеевна резко повернулась к сыну. — Зарабатываете! А приходите ко мне есть. Почему?
Павел растерялся.
— Так принято… В семье…
