«Привет, пап! Маме не дозвонился. У меня отличные новости — приеду на следующей неделе!»
Алексей быстро ответил: «Привет, сынок! Мама на собеседовании, представляешь? Устраивается преподавать рисование».
Ответ пришёл мгновенно: «Серьёзно? Вау! Это же здорово! Она всегда так классно рисовала. Помнишь, как она мне в детстве зверей рисовала? Я до сих пор храню ту тетрадь».
Алексей нахмурился. Рисунки? Он ничего не помнил о том, чтобы Вера хорошо рисовала.
«Какую тетрадь?» — напечатал он.
«Ну ту, с животными. Мама рисовала мне разных зверей каждый вечер, а потом рассказывала про них истории».
«А что ещё я не знаю о своей жене?» — подумал он с горечью.
Дома он оказался раньше обычного. В доме пахло выпечкой. Из кухни доносились голоса и смех.
Он тихо прошёл по коридору, остановившись у приоткрытой двери.
— …и тогда директор говорит — а мы вас помним! Вы же у нас учились! — рассказывала Вера.
— И правда помнил?
— Представляешь! У них моя дипломная работа до сих пор висит.
— Ну и что решили? — спросила гостья.
— Берут! С понедельника. Три группы младшей школы.
— А твой как отреагировал?
— Ещё не говорила, — вздохнула Вера. — Просто знаю, что спокойного разговора не получится. Он считает, что моё место дома.
— И ты двадцать пять лет с этим мирилась?
— Я не заметила, как перестала быть собой.
— А сейчас что изменилось?
— Помнишь, мы рисовали автопортреты? И Михаил Сергеевич спросил — «а где же вы сами?» И я поняла, что нарисовала безликую женщину. Стандартную, правильную…, но не себя. Двадцать пять лет прожить — и не быть собой.
Алексей отступил от двери, пытаясь осмыслить услышанное. Вера не была счастлива. И он этого не замечал?
— Лёша? — её голос вывел его из оцепенения. — Ты уже дома?
— Да, пришёл пораньше, — он попытался улыбнуться. — У тебя гости?
— Это Марина, она уже уходит.
За стеной кто-то попрощался, затихли шаги, стукнула дверь. Вера заглянула в комнату, на мгновение остановилась, заметив мужа, и неуверенно шагнула внутрь. Она опустилась в кресло напротив, машинально одёрнула платье.
— Как прошла встреча? — спросила она, глядя на него почти виновато.
— Нормально. А у тебя?
— Хорошо, — она помолчала, а потом сказала тихо и твёрдо: — Меня взяли на работу, Лёш. В художественную школу. Я начинаю в понедельник.
— Я не знал, что ты хорошо рисуешь, — сказал он неожиданно для себя.
— Правда? Но я же всегда рисовала. В юности даже хотела в художественное училище поступать.
— Я думал, ты хотела быть учительницей.
— Учительницей рисования, Лёш, — тихо поправила она. — У меня даже диплом есть.
Повисла пауза.
— Я слышал часть твоего разговора с Мариной, — признался он.
— Сколько именно ты слышал? — спросила она тихо.
— Достаточно. Ты правда чувствуешь, что перестала быть собой рядом со мной?
— Да, Лёш. Иногда мне кажется, что я просто растворилась в твоей жизни. Стала функцией, а не человеком.
— Но разве я заставлял тебя? Разве не так должна жить семья? Я работал для нас…
