Первое, что бросилось в глаза — пустая вешалка. Исчезло её красное пальто, которое обычно висело с края. Зонтик, стоявший в углу, тоже пропал. Виктор нахмурился, быстро прошёл в спальню.
Шкаф был приоткрыт. Правая половина — её половина — опустела. Аккуратные стопки свитеров, белья, футболок — всё исчезло. На полке не было любимых духов и баночек с кремами. Только пыльные следы там, где они раньше стояли.
Виктор медленно опустился на край кровати. Ирисы выпали из ослабевших пальцев, рассыпались по полу. Он оглядел комнату, словно ища подсказки. На тумбочке белел сложенный вчетверо лист бумаги.
«Я не сержусь. Просто мне тоже важно быть счастливой.»
Виктор перечитал короткую записку дважды. Затем скомкал её в кулаке и швырнул в стену.
— Подумаешь, демарш устроила, — буркнул он в пустоту. — Поживёт у мамы неделю и вернётся.
Но в глубине души зашевелилось что-то похожее на тревогу. В холодильнике обнаружился только пакет холодного чая, апельсин и початая пачка масла. Её любимая чашка исчезла с полки. Любимые книги — с тумбочки.
«Слишком основательно для простой обиды», — подумал Виктор, но тут же отмахнулся от этой мысли.
Первая неделя без Галины была почти приятной. Никто не ворчал из-за разбросанных носков. Не требовал внимания по вечерам, когда он просматривал рабочие файлы. Он мог спокойно допоздна сидеть в офисе, не объясняясь по телефону. Холостяцкая свобода вернулась, пусть и временно.
Но когда минула вторая неделя, а от Галины не было вестей, внутри появилось странное ощущение пустоты. Дома стало тихо — не уютно-тихо, а мертвенно-безжизненно. Он поймал себя на том, что разговаривает вслух, просто чтобы нарушить эту тишину.
К началу третьей недели беспокойство переросло в настоящую тревогу. Он позвонил тёще, но та сухо ответила, что не желает быть посредником. Позвонил друзьям Галины — никто не отвечал. Словно вся её жизнь вдруг отделилась от его.
Виктор стоял посреди гостиной, где всё ещё пахло её духами, и впервые за много лет ощутил себя бесконечно одиноким. Без ужина, ждущего в холодильнике. Без тихого шороха страниц, когда она читала перед сном. Без её голоса, спрашивающего, как прошёл день.
Оказалось, что этот голос был важнее, чем он думал. Просто Виктор привык считать его частью фона — как тиканье часов или шум дождя за окном. И лишь когда он исчез, стало понятно, насколько пусто без него.
Он сел за стол и впервые задумался: неужели всегда ставил работу выше неё? Не просто в словах, а по-настоящему. И сможет ли он когда-нибудь это исправить?
Маленький городок в двух часах езды от столицы встретил Виктора моросящим дождём. Он вышел из машины, поёжился от сырости и поднял воротник пальто. Адрес, который сообщила ему тёща после долгих уговоров, оказался старым двухэтажным домом с резными наличниками и палисадником.
— Только не вздумай её обижать, — предупредила тёща напоследок. — Она впервые за много лет выглядит… спокойной.
