— Нет, Олег. — Она встала, и впервые за их разговор в её голосе зазвенела сталь. — Это не обязанности жены. Это обязанности домработницы. Только домработнице платят, а я выполняла всё бесплатно, да ещё и выслушивала, какой ты у нас независимый.
— Да как ты…
— Тридцать лет, — перебила она его. — Тридцать лет я стирала твои носки, гладила твои рубашки, готовила тебе завтраки, обеды и ужины. Тридцать лет я собирала с пола твои грязные вещи, мыла за тобой посуду, планировала меню, ходила по магазинам. И всё это — после собственной работы. А ты считал, что так и должно быть.
Её слова били, словно градины по стеклу. Олег открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов.
— Знаешь, что самое обидное? — продолжала Анна, и теперь в её голосе звучала застарелая боль. — Ты никогда, ни разу не сказал простое «спасибо». Всё воспринималось как должное. Будто я — машина для обслуживания, а не живой человек.
— Я обеспечиваю семью! — наконец нашёлся он.
— Я тоже работаю, — устало ответила Анна. — И зарплата у нас почти одинаковая. Но почему-то домашний труд должен быть только на мне.
Олег схватил куртку и выскочил из квартиры, громко хлопнув дверью. Он бродил по вечерним улицам, кипя от злости и обиды. В какой-то момент зашёл в кафе — просто потому, что захотел есть, а дома его не ждал ужин.
Пока он ждал заказ, в памяти почему-то всплыла картинка из детства: мать, вечно усталая, с потухшими глазами, молча делающая всю работу по дому. А потом — её внезапный уход к сестре. Тогда он не понял, а отец только ругался и называл её предательницей. Теперь, сидя в кафе над остывающим кофе, Олег впервые задумался: а может, она тоже просто устала быть невидимкой?
Он достал телефон, открыл фотографию их с Анной свадьбы. Тридцать лет назад она светилась от счастья. Когда её глаза потухли? В какой момент он перестал видеть в ней человека и начал воспринимать как часть бытовой обстановки?
Домой Олег вернулся за полночь. В квартире было тихо. На кухонном столе он заметил записку: «На случай, если ты проголодаешься — в морозилке есть готовый ужин. РАЗОГРЕЙ САМ».
Он сел на табуретку и закрыл лицо руками. Что-то надломилось внутри, какая-то многолетняя корка самоуверенности и непробиваемой правоты. Впервые за долгие годы ему стало по-настоящему стыдно.
Утро началось необычно — с запаха горелых тостов и приглушённого ворчания на кухне. Анна открыла глаза, прислушиваясь к странным звукам. На кухне творилось что-то невообразимое: звенела посуда, шкворчало масло на плите, слышалось приглушённое «ох» и «ах», а между всем этим пробивалось бормотание Олега: «Так, а теперь как там было… две ложки или три?»
Анна набросила старенький цветастый халат и на цыпочках прокралась к кухне. Замерла в дверном проёме, не в силах поверить своим глазам.
