— Ты же не выгонишь родную мать своего мужа? — свекровь прищурилась, склонив голову набок, словно изучая Веру.
Её голос был мягким, даже ласковым, но от этого Вере стало не по себе. Она стояла посреди кухни, где до сих пор витал аромат ужина. Свекровь только что доела котлету, промокнула губы салфеткой и теперь, не торопясь, скользила взглядом по лицу невестки, ожидая ответа.
Вера оперлась ладонями о столешницу, почувствовала под пальцами гладкую поверхность, чуть влажную после того, как вытерла её. Окно было открыто, ночной воздух проникал в кухню, шевелил штору. Она не знала, что сказать. Или знала, но язык не поворачивался произнести это вслух.
— Конечно, нет, Нина Семёновна, — ответила она, постаравшись улыбнуться.
Так они и жили.
Вера ещё пыталась верить, что всё наладится. Вечерами они ужинали втроём — Павел рассказывал, как прошёл день, Нина Семёновна поддакивала, Вера мыла посуду, слушала. Свекровь часто делала замечания, будто невзначай. «Рыбу надо жарить на сильном огне, а то у тебя как варёная», — говорила она, не поднимая глаз от тарелки. «Ты опять пересолила», — морщилась, как ребёнок, которому подсунули что-то несъедобное. Вера старалась не реагировать.
Она думала, что это её дом, но его пространство будто сжималось, уступая место для кого-то другого. В спальне она обнаружила чужие полотенца, в ванной — кремы и шампуни, пахнущие резкой сиренью, в гостиной — стопку журналов с загнутыми страницами. Свекровь хозяйничала осторожно, но неотвратимо, как вода, которая находит щели даже в крепкой плотине.
Когда Вера уходила с работы, она не спешила домой. По дороге сворачивала в супермаркет, бродила между полок, задерживаясь дольше обычного у отдела с молочными продуктами. Задумывалась, какой йогурт взять, хотя прекрасно знала, что никакой — свекровь не одобряла йогурты, говорила, что это «химия». Она возвращалась к входу, разворачивалась, снова шла вглубь магазина.
Дома её встречала картина, Нина Семёновна сидела в кресле в гостиной, смотрела новости, при этом в комнате пахло чем-то жареным — значит, ужин она приготовила сама. Павел был уставший, с рубашки снял галстук, пил воду из-под крана.
— Ты поздно, — говорил он просто, без укора, но Вера знала, он заметил.
Она заходила в спальню, переодевалась. Шкаф казался чужим — вещи пахли не только её духами, но и чем-то ещё, лёгким, едва уловимым, но раздражающим. Когда она выходила обратно, свекровь уже ждала за столом.
— В следующий раз предупреждай, что задерживаешься, а то мы, как глупые, тебя ждали, — с укором говорила она, отодвигая тарелку с картошкой.
— Я ненадолго зашла в магазин, — отвечала Вера.
— Надеюсь, не купила очередную бесполезную ерунду? — Нина Семёновна улыбалась, но взгляд её был холодным.
Иногда Вера уходила на балкон, ставила локти на перила и смотрела вниз. Во дворе кто-то катил коляску, подростки громко спорили у подъезда, кошка сидела на капоте старого автомобиля. Она ловила себя на мысли, что больше не хочет заходить в квартиру.
Но заходила.
