— Да чего путать-то? — удивилась Марина. — Той зимой морозы за тридцать были, а он в одной худи выскочил. Коля Петрович его нашёл всего синего и ко мне привёл — чаем отпаивать, пока ты не успокоишься. Потом я к тебе пошла, сказала, что он у меня. А ты такая на взводе была… Сказала: «Пусть сидит, где хочет, пока не одумается».
В глазах потемнело. Я не помнила этого. Совсем. Помнила ссору, но не помнила, чтобы Марина приходила. Не помнила, чтобы сын ночевал у соседки. Как такое возможно?
— И часто… такое бывало? — еле выдавила я.
Марина отвела глаза.
— Бывало. Ты ведь строгая была. Всё хотела, чтобы он круглым отличником был, в престижный вуз поступил. За любую четвёрку его пилила. Он иногда ко мне заходил, просто посидеть, когда боялся домой возвращаться с дневником.
— Почему ты мне ничего не говорила? — голос дрогнул.
— А ты бы послушала? — пожала плечами Марина. — Ты ж всегда лучше всех знала, как сына растить. Говорила, что только строгостью из мальчишки мужика сделаешь.
Я схватила сумки и, не попрощавшись, ломанулась к своему подъезду. Надо было остаться одной. Подумать. Вспомнить.
Дома выпотрошила шкаф — выгребла все альбомы, Лёшкины дневники, тетрадки, рисунки. И начала вспоминать — методично, год за годом.
Дневник за третий класс. Учительница пишет: «Алексей способный мальчик, но очень застенчивый и неуверенный в себе. Боится отвечать у доски». А рядом моя приписка красной ручкой: «За каждое выступление у доски — мороженое».
Пятый класс. Записка от классной: «Лёша единственный не поехал на экскурсию. Сказал, что вы не разрешили из-за тройки по русскому». Я тогда действительно запретила. Считала — отдых надо заслужить.
Восьмой класс. Грамота за второе место в олимпиаде по физике. Я тогда спросила: «А почему не первое?»
Сидела на полу среди разбросанных бумаг и фотографий, и слёзы катились по щекам. Вспомнила себя — вечно усталую, раздражённую, выживающую после развода. Вспомнила, как боялась, что сын вырастет беспомощным нытиком, как его отец, и старалась воспитать в нём характер. Но глядя сейчас на эти бумажные свидетельства прошлого, я видела совсем другое — испуганного мальчишку, никогда не дотягивающего до моих ожиданий.
И сверху этого всплыли моменты, о которых старалась не думать — как орала на сына за разбитую чашку; как заставила его порвать дружбу с пацаном, который, по-моему, был плохой компанией; как однажды в гневе схватила ремень, но не ударила, а потом неделю делала вид, что ничего не было.
Я считала, что просто воспитываю. А теперь, оглядываясь назад, видела совсем другое.
Всю ночь глаз не сомкнула. А утром написала Алексею длинное письмо. Не с претензиями, не с жалобами на невнимание. А с признанием собственных ошибок. С просьбой о прощении. С надеждой на новое начало.
Алексей молчал три дня. Я уже решила, что он проигнорировал моё письмо, когда телефон наконец зазвонил.
— Привет, мам, — его голос звучал ровно, но как-то осторожно.
— Лёша, — у меня перехватило дыхание. — Спасибо, что позвонил.
