— Пойдем-ка отсюда, нечего тут сырость разводить. Тут и здоровый человек заболеет.
— А как же Алла Викторовна?
— С ней Ритка сидит, наговаривает небось на тебя, — баба Зина поджала губы. — Пусть. У нас с тобой разговор важный.
В маленьком больничном скверике было тихо. Только шелестели молодой листвой берёзы, посаженные ещё в советские времена.
— Я ведь знаю, почему ты именно этот платок выбрала, — вдруг сказала баба Зина. — С таким узором.
Маша удивленно подняла глаза:
— Откуда?
— Старая я, девочка. Много чего помню… — старуха достала из сумки потрепанный альбом. — Вот, погляди.
На пожелтевшей фотографии молодая женщина с косой улыбалась, кутаясь в павловопосадский платок — точь-в-точь такой же, как тот, что Маша подарила свекрови.
— Это… это Алла Викторовна?
— Она самая. В день свадьбы. Платок этот ей моя мама подарила — её бабушка. Единственная ценная вещь в семье была, ещё с довоенных времен. Она его специально берегла, чтобы внучке на свадьбу подарить…
Баба Зина помолчала, разглядывая фотографию:
— Только недолго Аллочка его носила. Месяца три. А потом…
Она тяжело вздохнула:
— Тогда же с деньгами туго было. Витя мой на заводе копейки получал, я в школе… А тут Аллочка забеременела. Токсикоз страшный, на больничном два месяца. Деньги нужны были позарез…
— Она его продала? — тихо спросила Маша.
— Продала, — кивнула старуха. — Соседке-спекулянтке. Та как раз в Москву на рынок собиралась… Только я об этом через двадцать лет узнала. Случайно.
Она перевернула страницу:
— А вот, смотри — Аллочкино педучилище. Видишь, какая худенькая? В общежитии жила, на одной картошке. Но гордая была — страсть! Кто-то из парней ее пригласит в кафе, а она — ни в какую. «Я, — говорит, — не из тех, кто на мужчин вешается!» А сама потом в подушку плачет — от голода желудок крутит…
Маша листала альбом, и перед ней словно оживала другая Алла Викторовна — молодая, счастливая, совсем не похожая на ту властную и желчную женщину, которую она знала.
— А это что за фотография? — она остановилась на снимке, где свекровь стояла у какого-то прилавка.
— А, — баба Зина грустно усмехнулась. — Это девяностые. Алла тогда учительствовать бросила — на зарплату не проживешь. На рынке торговать начала. У нее там точка была — как раз платки продавала…
— А самое страшное знаешь что было? — баба Зина провела морщинистой рукой по фотографии. — Не голод, не унижения эти рыночные… А то, как она менялась. День за днем, по капле…
— В каком смысле?
— А в таком, что сперва она всё про школу вспоминала. Про детей своих, учеников. Говорила: «Вот встанем на ноги — вернусь». А потом… — старуха тяжело вздохнула. — Потом считать начала. Сколько та торговка за день наторговала, сколько эта… «Вот, — говорит, — у Верки дочка в норковой шубе ходит, а моему Игорьку старую куртку донашивать приходится…»
Она перевернула страницу:
