— Я до сих пор сплю с ночником! Кирилл всё время дразнил меня…
— Карманные фонарики, — вдруг выпалил Кирилл, глядя на обеих женщин. — В ящике у кровати. Два синих карманных фонарика. Я думал, ты просто технику любишь, а это…
Елена кивнула:
— Папа дарил нам одинаковые фонарики. Чтобы мы могли подавать друг другу сигналы ночью через комнату.
Марина опустилась на стул, словно ноги отказались держать её. Тридцать лет выдуманной жизни, тридцать лет подавленных воспоминаний — и всё это время где-то в глубине подсознания она помнила сестру, искала её в лицах прохожих, в синих фонариках, в детских снах.
— Останься у меня сегодня, — попросила Елена. — У меня есть альбомы, документы… и мне кажется, нам есть о чём поговорить.
Марина кивнула и повернулась к Кириллу:
— Я вернусь домой завтра. Нам тоже нужно многое обсудить.
Некоторые разговоры требуют дистанции, чтобы сердце успело догнать разум
Когда Кирилл ушёл, Елена поставила чайник — старый, эмалированный, с веселой каймой из подсолнухов.
Марина наблюдала за сестрой — за её движениями, за тем, как она морщит нос, когда сосредоточена, как заправляет волосы за ухо. Ища в ней себя, своё отражение, нити общего прошлого.
— А он хороший человек, — вдруг сказала Елена, кивнув на дверь, за которой исчез Кирилл. — Любит тебя больше жизни. Всё это время он только о тебе и говорил.
Марина не ответила. Она перебирала фотографии, документы — осколки жизни, которая могла быть у неё, но которую отняли ложью во имя защиты.
Защиты от чего? От правды, что отец не смог спасти сразу обеих дочерей? От знания, что где-то есть сестра, возможно, забывшая её?
Потом Елена достала новую картину — почти законченную, только уголок остался непрописанным.
На ней была изображена зрелая женщина с гордо поднятой головой — поразительно похожая на Марину, но с другой причёской, в другой одежде.
— Это я представляла, какой бы ты выросла, — тихо сказала Елена. — Я рисовала тебя каждый год, на твой день рождения. Этот — последний портрет, перед тем как мы встретились.
Искусство — это иногда способ вернуть то, что отняла реальность
Марина смотрела на эту картину, на своё альтернативное «я», созданное воображением сестры, и чувствовала, как внутри что-то смещается, встаёт на место — словно позвонок, долго бывший смещённым, наконец вернулся в правильное положение.
— Теперь я понимаю, почему никогда не чувствовала себя по-настоящему целой, — прошептала она.
Елена осторожно взяла её за руку:
— Мы не можем вернуть те тридцать лет. Но у нас есть сейчас.
За окном уже стемнело, но в крошечной кухоньке было светло и пронзительно уютно. Две чашки чая на столе, две женщины с одинаковым разворотом плеч, с одинаковым жестом заправляли волосы за ухо.
Марина думала о причудливости судьбы — о том, что из всех галерей Москвы Кирилл оказался именно в той, где выставлялась её сестра. О том, что кровные узы не исчезают, даже когда память услужливо стирает их.
