— Ты обманываешь. Ты всегда так говоришь, когда не знаешь, что сказать.
Софья застыла с открытым ртом. Откуда у пятилетнего ребёнка такая проницательность? На минуту ей показалось, что мир вокруг рассыпается на осколки, и она не знает, как их собрать.
— Так, — Софья выпрямилась и провела рукой по волосам. — Сейчас мы будем ужинать. Потом мультик и спать. Всё будет хорошо.
— А если папа правда хочет, чтобы мы ушли? — Тимофей смотрел серьёзно, слишком серьёзно для своих восьми лет.
Софья на секунду закрыла глаза. Перед мысленным взором промелькнули все пять лет, что они снимали углы, пока не переехали в эту квартиру — собственность Степана, доставшуюся ему от деда. Потом вспомнила, как Ирина Михайловна при каждом удобном случае напоминала, чья это квартира и как ей «больно видеть, что в ней творится».
— Никуда мы не уйдём, — твёрдо сказала она, беря детей за руки. — Это наш дом. Папа просто погорячился.
Но внутри скребли холодные когти сомнения. А что, если не погорячился?
Вечер прошёл как в тумане. Софья механически выполняла привычные действия: накормила детей, помогла Тимофею с домашкой по математике, искупала Ксюшу, почитала сказку. Дети притихли, смотрели настороженно, будто ожидая новой беды.
Когда они наконец уснули, Софья села на кухне, обхватив голову руками. Телефон молчал — ни звонка, ни сообщения от Степана. Гордость не позволяла написать первой.
Она поймала себя на мысли, что сидит в темноте, лишь тусклый свет уличного фонаря пробивается через занавеску. Как давно они со Стёпой нормально разговаривали? Не о бытовухе, а по-настоящему? Неделю назад? Месяц? Год?
Память услужливо подсунула картинку: Ирина Михайловна поджимает губы, глядя на разбросанные игрушки. «В моё время жёны умели создавать уют», — говорит она, а Степан делает вид, что не слышит.
На часах было почти одиннадцать, когда Софья решилась. В голове мелькнула шальная мысль: «А что, если и правда уйти? Собрать вещи и исчезнуть до его возвращения? Пусть почувствует, каково это — вернуться в пустую квартиру».
Она даже сделала несколько шагов к шкафу, но остановилась. Нет, это глупо. Это их дом, несмотря ни на что. Если она уйдёт — это будет означать только одно: что она признала его правоту.
Вместо этого Софья достала большой лист ватмана, оставшийся с прошлогоднего школьного проекта Тимофея, и маркеры. Разложив всё на полу спальни, она глубоко вдохнула и начала писать.
Получалось криво, буквы прыгали, но она продолжала, страница за страницей. Всё, что накопилось за годы, всё, о чём они молчали, — всё это теперь выливалось на бумагу.
Степан брёл по ночной улице, не замечая моросящего дождя. Сумка оттягивала плечо, но физическая тяжесть была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри.
«Я правильно сделал», — убеждал он себя, перешагивая через лужу. «Пусть поймёт, что такое ответственность. Нельзя всё время ставить какую-то подработку выше семьи».
Но с каждым шагом уверенность таяла. Перед глазами стояло лицо Тимофея — растерянное, испуганное. И Ксюша… как она плакала.
