Она кивнула, глаза подозрительно заблестели.
Взяв маркер, Степан подошёл к стене. Нашёл свободное место и крупно написал: «Я забыл, ради чего всё это. Но теперь вспомнил».
Софья встала рядом, прижавшись плечом: — Знаешь, что самое страшное? — прошептала она. — Когда ты ушёл, я подумала: может, так будет легче? Без постоянных ссор, без напряжения. А потом поняла — нет. Без тебя — не будет легче. Без тебя вообще ничего не будет.
Он обнял её, утыкаясь носом в макушку: — Прости меня. Я больше никогда…
— Не обещай, — Софья прижала палец к его губам. — Давай просто попробуем снова. День за днём. Только… поговори со своей мамой, ладно? Я не прошу тебя выбирать между нами, но ей нужно понять, что мы — семья.
Степан кивнул: — Поговорю. Обещаю.
За спиной послышалось нетерпеливое сопение — дети ждали, переминаясь с ноги на ногу.
— Идём кормить уток! — объявил Степан, подхватив Ксюшу на руки. — А потом в кино. А потом куда захотите!
Тимофей с сомнением посмотрел на родителей: — А вы больше не будете ругаться?
Софья взъерошила волосы сына: — Будем, наверное. Взрослые иногда ругаются. Но это не значит, что мы не любим друг друга. Это значит, что нам нужно лучше разговаривать.
Выходя из квартиры, Степан последний раз оглянулся на плакат, видимый из коридора. Теперь он понимал, что произошло этой ночью. Что он нашёл, вернувшись домой. Не пустую квартиру, не собранные чемоданы — а открытое настежь сердце жены. Её страхи, надежды, боль, радость — всё, что она годами держала в себе.
И это было страшнее любого скандала, любой угрозы. Потому что требовало ответа — такого же честного, такого же открытого.
— Идёшь? — Софья протянула руку, и он крепко сжал её пальцы.
— Иду, — кивнул Степан, закрывая дверь. Он понял, что теперь у них начинается что-то новое. Что-то сложное, неидеальное, но настоящее.
И это «что-то» стоило всех усилий в мире.
