Ольга в какой-то момент попала в места не столь отдаленные. Сошлась с новым мужчиной, коих в её жизни было бесчисленное количество, и попалась с ним на краже. Поначалу она писала письма, а потом — исчезла со всех радаров. Инга даже не пыталась искать. Зачем?
…В то злополучное воскресенье она стояла у ворот с лейкой и поливала клубнику. Где-то на соседнем участке возились дети, вдалеке кричали петухи. Инга не сразу заметила, как за забором появилась женщина. Сгорбленная, неопрятная, в рваной застиранной кофте.
Женщина остановилась у калитки, прищурилась, и тогда Инга узнала её. Щёки впали, под глазами синяки, волосы спутаны, а голос всё тот же: скрипучий, с вечным вызовом и нотками претензии.
— Ну, здравствуй, сестричка, — хрипло сказала Ольга, закашлявшись. — Соседи сказали, ты тут теперь живёшь.
Инга застыла с лейкой в руках. Не верилось. Неужели и вправду пришла? Перед ней будто стоял призрак прошлого.
— Что тебе нужно? — холодно бросила Инга, даже не подходя ближе. — Наконец вспомнила о сыновьях? Поздновато.
— Я пришла за своим. Меня жизнь потрепала, не спорю. Но я же мать. Они мне обязаны. И ты, кстати, тоже.
Инга почувствовала себя так, словно её накрыло какой-то тяжёлой, сбивающей с ног волной. Будто все эти годы — с бессонными ночами, насквозь простуженными зимами, школьными собраниями, выпускными — кто-то вдруг растоптал. Прошёлся грязными сапогами и обесценил.
Ольга смело указывала на чужие долги, хотя свой — не отдала.
— Мать? Ты? Да ты даже имена их путала, когда писала последнее письмо! — возмутилась Инга. — Помнишь? В том, из тюрьмы. А я каждую их родинку знаю. Но даже я не смею говорить им, кому и что они должны! Это ты должна была быть мамой для них. Но ты даже человеком не смогла остаться.
Ольга усмехнулась, хотя губы её задрожали. Она прокашлялась и вытерла нос краем рукава. Пахло от неё плохо: перегаром, несвежестью, лекарствами. Похоже, водка выбила из сестры всё желание соблюдать гигиену.
— Тогда пускай алименты платят. Я инвалид, получаю пенсию, но копейки. На них не проживёшь. Не захотят по-хорошему — в суд подам, — выплюнула она со злобой. — Все вы тут хорошо устроились. Одна я осталась ни с чем. Даже наследство ты пригребла, не поделилась.
Инга выдержала паузу. Она не сердилась, даже не удивлялась. Просто не понимала: как человек может быть таким гнилым?
— Подожди, — коротко сказала она и скрылась в доме.
Через двадцать минут у забора стояли трое мужчин. Все высокие, крепкие, с тяжёлыми взглядами. Старший, Егор, сжимал челюсти, словно боялся, что скажет лишнего. Никита стоял чуть в стороне, молчаливый, сдержанный. Лев, самый младший, вышел последним и посмотрел на Ольгу так, будто перед ним был не человек, а животное.
— Ох… — протянула она, глядя на них по очереди. — Сыночки…
— Не начинай, — жёстко перебил Егор. — Ты не мама. Ты ошибка. Биологическая.
— Мама нам всё рассказала. Настоящая мама, — уточнил Никита, кивнув в сторону Инги. — Мы тебе ничего не должны. Ты для нас никто. Ты нас не растила, даже не помогала.
