— Это не грязь. Это факты, — ответила Алина. — Если вы этого боитесь — значит, есть что скрывать.
— Тебе ещё жить в этом доме. Люди ведь всё помнят. И ты теперь — одиночка. И кем будешь? Карьеристкой с ипотекой?
— Лучше так, чем женой в рабстве.
Тамара Ивановна хотела что-то сказать, но рядом стоял Виктор Петрович. И он впервые за всё время произнёс:
— Всё, Тамар. Хватит. Надо признать: сын у нас — не мужик. И не человек. — Что ты сказал?! — выдохнула она. — То, что надо было сказать десять лет назад.
И он пошёл к машине.
А Тамара осталась стоять. Словно из неё вынули стержень.
Алексей догнал отца. А Алина развернулась и ушла, не оглядываясь.
Спустя две недели суд отклонил иск. Доверенность признали ничтожной. Алексей проиграл дело. И исчез. Не звонил, не писал, не угрожал.
Юля пришла с вином. — За свободу? — Нет. За ясность. — А можно — за умение вовремя уйти?
Они чокнулись бокалами.
— Знаешь, — сказала Алина, — я поняла одну вещь. Семья — это не кровь. Это не мама мужа и не родня в десять человек. Это тот, кто рядом, когда ты падаешь. Не тот, кто орёт «вставай», а тот, кто держит.
— Да. И тот, кто не просит долю в твоей квартире. — И не шантажирует, что «мама плачет». — А если мама и плачет — то по делу. Например, потому что сын — дерьмо.
Они смеялись. До слёз. Но слёзы были светлые.
А в соседней квартире кто-то сверлил.
Алина вздохнула. — Ну вот, началось. — Ты теперь свободна. Можешь сверлить в ответ.
И Алина поняла: да. Теперь она точно — хозяйка в этом доме.
Финал.
