— После всего — да.
Он сел. Опустил голову. Слов у него больше не было. И оправданий тоже.
Через полчаса он ушёл. Молча. Без крика, без скандала. Просто надел куртку, взял ключи и исчез. Наверное, к маме. Туда, где уютно, просторно, и где можно обсуждать чужую жизнь, как меню в кафе.
Катя осталась одна.
Нет, не одна — в своей квартире. Где запах борща всё ещё висел в воздухе. Где на холодильнике осталась записка: «не забудь про сметану, целую.» Старенькая, ещё месяц назад написанная. Тогда, когда она ещё думала, что у них всё можно спасти. Оказалось — не всё.
Она легла на диван, завернулась в плед и включила телевизор. Фоном шла какая-то мыльная опера, где кричали, плакали и предавали. Забавно. Даже выдуманные персонажи порой честнее своих близких.
Наутро она вызвала мастера, поменяла замки. Без сантиментов.
А вечером… пришла СМС.
«Я всё понял. Но, кажется, поздно. Извини».
Катя посмотрела на экран, усмехнулась и удалила сообщение.
— Ну наконец-то, — шепнула она, как будто сама себе. — Начинаем жить. Прошло десять дней.
Чайник на кухне молчал. Катя специально не включала его. Как будто с того самого вечера, когда Дмитрий ушёл, даже вода в трубах замолчала от неловкости. Только холодильник тихо гудел, будто шептал:
— Держись, Катя, это просто фаза. Она пройдёт. Ну или ты её пройдёшь.
С утра Екатерина сдала годовой отчёт. Сдала, как на зубах, с сухими глазами и ватной головой. Коллеги не спрашивали, почему она стала резче, меньше болтала и не приходила пить чай в бухгалтерскую. А она и не собиралась объяснять. Ну сколько можно объяснять взрослым людям, что тебя предали? Что ты внезапно стала «невыгодной» в собственной жизни?
Ольга Петровна объявилась первой. Конечно, не напрямую. Как всегда — заходом через «невестка, я просто».
Позвонила в восемь утра.
— Екатерина Сергеевна, доброе утро, — ледяным голосом сообщила она, будто передавала показания счётчиков. — Надеюсь, я не отвлекла. Просто хочу узнать: Дмитрий сегодня заберёт вещи. Вы будете дома?
— А он сам спросить не может? — Катя встала с кровати, натянула халат и села на край. — Или теперь у нас официально передача идёт через почтового голубя?
— Молодой человек… эмоционально перегружен. Ему непросто. Я решила облегчить ситуацию. К тому же, я мать. Мне не безразлично, как вы расходитесь.
Катя усмехнулась.
— А разве мы ещё не разошлись?
— Формально — нет. И знаете… я считаю, что вы всё слишком драматизируете. Подумайте: вы могли бы сдать квартиру, жить у нас, экономить. А вы — сразу в позу. Ну зачем?
— Ольга Петровна, — Катя встала, подошла к зеркалу. Волосы растрёпаны, глаза опухшие. — Вот вы всегда всё превращаете в арифметику. Сдать, пожить, посчитать. А жизнь — это не таблица. Это люди. И когда двое делают вид, что третий — мебель, ну извините, не у всех мебель с голосом. Я вот — умею разговаривать.
— Вам лишь бы быть правой! — вспыхнула та. — Я сына растила одна! У нас было трудное детство! А вы… вы неблагодарная!
