— Катя… Я всё равно не хочу тебя терять.
— Поздно. Меня ты потерял ещё тогда, когда мама пришла к нам жить «временно», а осталась навсегда.
Он открыл рот, но ничего не сказал. Повернулся и ушёл. Без сцен. Без обещаний. Без драматичной музыки.
Катя стояла посреди двора, в руке — пакет с хлебом и бананом. И вдруг поняла — её никто не держит.
А если не держат — значит, можно идти дальше.
Катя не думала, что всё случится так быстро.
Через неделю после той сцены во дворе она уже стояла в ЗАГСе, где с каменным лицом подписывала бумаги. Рядом — равнодушная женщина в очках с цепочкой, как у библиотекаря, от которой пахло канцелярским клеем и сухой мятой.
— Ваш развод будет зарегистрирован через месяц. Вы можете оспорить…
— Не буду, — сказала Катя. — Спасибо. Всё ясно.
Вышла. Села на ступеньки. Было странно спокойно. Словно внутри — не ураган, не вулкан, не истерика с поеданием мороженого и соплями. А просто… пусто. Как будто вынули какой-то гвоздь, который всё это время держал крышу, и стало светлее.
Аня уже писала: Купила билеты. Мы летим! Без мам, без кастрюль. Только море, алкоголь и «Катя-вернулась». Пакуйся.
Катя действительно паковалась. Ловко. Уверенно. Без привычного «а вдруг Дима позвонит, напишет, вернётся». Теперь — пусть хочет хоть сто раз. Ей не надо.
Но он всё же написал. На третий день:
«Я всё понял. Хочу поговорить. Давай один раз, просто поговорим».
Катя ответила коротко:
«Давай».
Назначили встречу в кафе возле их старого дома. Маленькое такое, с облезлыми горшками у входа. Там они когда-то ели салат «Цезарь», смеялись, спорили, кто пойдёт за молоком. Всё это казалось настолько… чужим.
Дмитрий пришёл вовремя. Побритый, в свежей рубашке, но уставший, как будто неделю не спал.
— Привет, — сел напротив. — Спасибо, что пришла.
— Не надейся, — сказала Катя и сделала глоток воды. — Я не вернулась. Просто пришла, чтобы услышать, что ты хочешь.
— Я многое понял, Катя. Очень многое. И, наверное, поздно. Но всё же скажу. Мне без тебя… тяжело. Ты была лучшим, что у меня было. Просто я слишком долго думал, что мама права.
— Да, поздно, — Катя посмотрела в окно. — Очень поздно. Понимаешь, ты не просто молчал. Ты участвовал. Ты всегда стоял на её стороне. Даже когда я плакала.
— Я дурак. Я…
— Нет, ты просто мамин мальчик. И тебе удобно было, что я — удобная. Пока не ушла.
Он вздохнул. Повёл плечами.
— Я не хочу всё терять, Катя. Хочу всё вернуть. Я готов к психотерапии. К переезду. К её переезду, если надо. К раздельным отпуском.
— Хочешь знать, чего хочу я? — Катя улыбнулась. — Я хочу, чтобы ты страдал. Чтобы просыпался среди ночи и вспоминал, как я смотрела на тебя, когда поняла: ты предал меня. А потом — чтобы отпустил. Потому что я теперь не твоя. Даже если пожалеешь.
Он замер. А потом медленно кивнул.
— Понимаю. По крайней мере, стараюсь.
— Спасибо, — Катя поднялась. — За всё. Особенно — за компот в самолёт.
Он усмехнулся, почти по-настоящему.
— Это мама настояла.
