— Вера, ты мне объясни, пожалуйста, почему ты до сих пор не прописала Лёшу? — голос Татьяны Семёновны раздавался из телефона с той же мощью, с какой в своё время зачитывали приговоры врагам народа.
Вера уставилась в экран телефона, как будто тот мог ей подсказать, как уклониться от этого звонка без последствий. Она на автомате помешивала остывший кофе, хотя кофе уже сдался и отказывался быть чем-то, кроме жидкости цвета тоски.
— Татьяна Семёновна, добрый вечер. А мы с вами вроде не договаривались, что я кого-то прописывать буду. Лёша — взрослый мальчик. Может, и сам уже съезжать пора?
— Ой, только не надо тут этого! — свекровь моментально закипела. — Он твой муж, между прочим! Или ты его только в ЗАГС тащила, а как дело до дела — сразу в кусты?
— А вы не перепутали ничего? — спокойно, но с прищуром спросила Вера. — Квартира — моя. Документы — у меня. Прописка — моя. А вот Лёша — это уже… временное явление.
Свекровь затихла на секунду, как будто перезагружалась. Потом заговорила с ледяной вежливостью:
— Значит, ты считаешь, что мой сын — это временное? Интересно, конечно. Хотя чего я жду от человека, который даже селёдку не умеет под шубой положить. Всё кверху хвостом!
Вера усмехнулась. Это был классический стиль Татьяны Семёновны: если нечего сказать по существу — бей по кулинарии.
— Ну, уж простите, я думала, в двадцать первом веке женщины не обязаны осваивать рецепты времён блокады, чтобы заслужить уважение свекрови.
— Ага! — не сдавалась та. — Зато умеешь как прилипнуть к наследству! Я вот думаю: бабушка твоя квартиру оставила — а ты жируешь! Не поделиться, не пустить, не прописать… Всё себе, себе, себе!
Вера глубоко вдохнула. Хотелось выругаться, но она напомнила себе, что это пожилая женщина, мать её мужа, и ей нельзя говорить «катись ты на хрен» даже если очень хочется.
— Знаете, Татьяна Семёновна, когда вы с Лёшей переезжали ко мне, вы говорили: «Мы только на месяц, пока его ремонт не закончится». Прошло полтора года. У меня чувство, что ваш «ремонт» — это что-то между космосом и вечностью.
— Да ты просто злая, Вера. Ты как змей подколодный! Всё тебе мало, всё не так! Муж рядом, свекровь заботится, борщ варит, даже бельё твоё стирает — а ты, как собака на сене!
— На сене, Татьяна Семёновна, — перебила Вера, — я не лежу. Я на ипотеке. Я за неё плачу. И, простите, никто из вас ни копейки не вложил. Ни в кредит, ни в ремонт, ни даже в тот шкаф, который вы громили в прошлом месяце, когда искали пижаму.
— А вот это уже клевета! — свекровь повысила голос. — Это я, между прочим, по доброте душевной туда свои вещи повесила! А он, твой этот шкаф, из ДСП! Дешёвка!
— Точно, — Вера кивнула. — Прямо как некоторые семейные отношения — с виду надёжно, а на деле — треск и пыль.
Тишина. На этот раз надолго.
Или отключилась? — подумала Вера, но тут же телефон завибрировал — теперь уже Лёша.
— Вера, ты с ума сошла?! — начал он без приветствий. — Мама в слезах! Ты как с ней разговаривала вообще?
