— Как она со мной. Один на один. Без нотариуса и психотерапевта.
— Вера, давай без этого. Ты же знаешь, ей тяжело сейчас. У неё давление, у неё стресс! У неё колени болят!
— У меня тоже болит, Лёш. Знаешь что? Спина. От того, что я одна тяну этот дом, этот ипотечный гроб и вас двоих на закуску.
— Ну что ты начинаешь опять? — голос Лёши стал умоляющим. — Мы же семья. Разве нельзя как-то по-человечески?
— Можно, — вздохнула Вера. — Только тогда и вы по-человечески. У вас, между прочим, есть квартира. Та самая, в Люберцах. Там, где всё время ремонт.
— Ну, мы сдаём её! Деньги идут на общее! — воскликнул Лёша, и Вера едва не рассмеялась.
— А на мою квартиру деньги идут, значит, в одиночное плавание? Ты хоть представляешь, как это звучит? Всё общее — это, оказывается, ваше. А всё моё — это лишнее. Ваша арифметика не бьётся.
Он замолчал, и Вера впервые за долгое время почувствовала в трубке паузу, не заполненную оправданиями, обвинениями и нытьём.
— Ты меня совсем не ценишь, Вера, — сказал он наконец. — Ты забыла, как я тебе помогал, когда ты работу потеряла.
— Ты помогал? — у Веры пересохло во рту. — Ты помогал мне словами «ну ты держись»? Или когда предлагал поработать курьером с твоего аккаунта? Спасибо, конечно. Благородство без границ.
— Ты перегибаешь, — буркнул Лёша. — Мы просто разные. Ты вся в себе, в своей квартире, в своих принципах. А я — в семье. В заботе. В уважении к матери!
— Ага, особенно когда она в моей квартире живёт, как в санатории, и при этом меня же учит, как мне жить. Только в её санатории, видимо, всё время пахнет моими нервами.
Он повесил трубку.
Вера села на диван. В голове гудело. В желудке клокотал злой кофе. С потолка — капала капля с кондиционера, поставленного ещё бывшей хозяйкой, и она вдруг поняла, что в этой капле — весь её брак.
Кап… кап… кап… — и никаких действий. Только раздражение.
Телефон снова зазвонил. Теперь — дверь. И снова — свекровь. Живьём.
— Вера, милая, я не хотела нагрубить. Просто ты меня не слышишь. Я как мать… как женщина… я понимаю, как трудно быть одной. Но мы же семья. Семья!
— Семья, которая считает, что может всё решить за меня? Прописку? Квартиру? Моё место в этой жизни?
Татьяна Семёновна подошла ближе. Даже запах её духов — тяжёлый, как старый шкаф из хрущёвки — давил на голову.
— Я просто боюсь. Боюсь, что ты однажды скажешь Лёше: уходи. А он уйдёт. А мне некуда будет идти. Я старая уже. Кому я нужна?
И вдруг — слёзы. Настоящие. Не театральные. Старые, как она сама, как обида, что сын выбрал женщину, у которой уже всё есть.
Вера смотрела на неё и вдруг почувствовала не гнев, не ярость, даже не жалость. Пустоту. Плоскую такую. Как коробка от подарка, который тебе не нужен.
— Я не монстр, Татьяна Семёновна. Просто я устала быть гостиницей для тех, кто считает, что им тут и полотенце должны, и тапочки, и чай в постель. Это — мой дом. Не общага. Не пункт временного размещения родни. Вы уважаемый человек. Вы сильная женщина. Но вы в чужом доме.
