— Ты знаешь, что ты эгоистка? — резко сказал он, подходя ближе. — Всегда была. Всё — себе. Квартира, деньги, принципы. А я — дурак, всю жизнь думал, что женился на человеке.
— А ты — обыкновенный вор. Вор, который даже не сообразил, что его жена не полная идиотка.
Вера обошла его и пошла в спальню. Сердце колотилось, ладони дрожали. Всё. Это конец. Не просто очередной скандал. Это — точка.
Но не тут-то было.
На следующий день она проснулась от запаха чего-то ароматного. Пахло… выпечкой. Шарлотка? Или, прости господи, пирог с капустой? Она встала, вышла в кухню — и чуть не села от неожиданности. Там, в идеально вычищенной кухне, Григорий в фартуке месил тесто и, кажется, даже напевал.
— Доброе утро, любимая, — сказал он как ни в чём не бывало. — Я решил немного загладить вину. Устроим семейный вечер? Я пригласил маму.
— Ты издеваешься? — Вера даже не пыталась скрыть сарказм. — Ты вчера чуть не продал мою квартиру без моего ведома, а сегодня — пирожки с мамой?
— Именно. Надо же как-то помириться. Мы же взрослые люди. — Он поднял брови. — Я правда хотел бы, чтобы ты услышала маму. Не меня — её.
— А она будет говорить, что старость — не радость, что на грядках меньше стресса, и что я — неблагодарная тварь?
— Нет. Она скажет, что у неё тоже есть доля квартиры.
Вера застыла.
— Что?
— Да. Мы поговорили. У неё есть ¼ в её квартире. Она хочет её продать. Добавим к тому, что я занял, и купим скромную дачку. Без твоей помощи.
— И почему сразу так нельзя было?
— Потому что я идиот. — Григорий пожал плечами. — Хотел всё сразу. Хотел, чтобы ты сказала «да»… Хотел, чтобы мама была счастлива, и ты — довольна, и я — герой. А вышел придурок.
Вера уселась за стол.
— Не придурок. Самодур. Ты умеешь давить на людей, особенно когда тебе что-то нужно.
— А ты — упрямая, как паровоз. Даже если сзади вагон с динамитом, ты всё равно едешь по рельсам вперёд, потому что «так надо».
— Потому что я берегу то, что мне дорого, — спокойно сказала она. — А ты всё время хочешь что-то доказать. Себе, маме, мне.
— Ты права. И знаешь, мне так надоело всё это… — он сел напротив, посмотрел в её глаза. — Я тебе не враг, Вера. Но и себя я не брошу. Маме плохо — я должен помочь. Я вырос с ней вдвоём, она у меня — вся семья.
— Я понимаю, — тихо сказала она. — Только ты не понял одного: семья — это не то, что у тебя было. Это то, что ты строишь. Со мной. С нами.
Молчание. Только звук духовки и запах выпечки.
Спустя час на кухне сидела Нина Петровна — в фирменной кофте цвета горчицы и с вежливой улыбкой, от которой Вере захотелось открыть вино. Прямо сейчас. Прямо в девять утра.
— Верочка, милая, я, конечно, не хотела бы вмешиваться, но… — начала свекровь, размешивая чай. — Ты пойми, я же не из вредности. Просто… грядки, воздух… Ну как у людей!
— А вы не думали, что у людей сначала спрашивают? — холодно ответила Вера. — До того, как дают задатки и подделывают документы?
