— Вы ведь говорили, что она будет у нас максимум на неделю? — Елена старалась говорить тихо, чтобы не слышали за дверью, но даже у шкафа, забитого Иваниными рубашками и ее когда-то любимыми платьями, голос дрожал.
— Ну неделя… две… — Иван почесал затылок. — Мамке трудно одной, ты же знаешь. Тем более, ну не гнать же её обратно в Бобруйск. Она ж пенсионерка, у неё давление…
— А у меня теперь бессонница и нервный тик!
Это был не шёпот — это уже было близко к истерике, и даже шкаф вздрогнул. Елена вздохнула, села на край кровати и уставилась в пол. Пол, кстати, был недавно вымыт. Она сама мыла. Потому что «мужчина не должен возиться со шваброй» — Татьяна Петровна объяснила это ей сразу, как только приехала.
В тот день, кстати, всё было почти по-киношному: солнце, кофе, пижамы, целая суббота впереди. Ивана разбудил звонок.
— Да, мам, конечно. Конечно. Уже на вокзале? — он оглянулся на жену и, улыбнувшись, подмигнул. — Сюрприз, любимая!
Елена тогда еще смеялась. Сюрпризы она любила. Только этот сюрприз оказался с чемоданом, с туфлями 39 размера (на два больше Елениных) и с категоричным тоном:
— Где у вас тут полотенца? Только не фиолетовые — у меня на них аллергия.
С тех пор прошло восемь месяцев. Полотенца давно сменились на бежевые, подушки — на ортопедические (Татьяна Петровна не могла спать на «этих ваших комках»), в ванной появился отдельный её шкафчик, а в холодильнике исчезло всё, что Елена любила. Зато появились отвары из лопуха и куриные шейки — «бульон на косточке полезнее, чем ваша заморская семга».
Сначала Елена молчала. Потом — терпела. Потом пыталась говорить с Иваном. Потом — просто плакала в ванной, пока играла музыка из телефона.
— Она же одна, ей тяжело, Лен… Ну потерпи. Ну ты у меня сильная.
— Я не подписывалась быть сильной. Я подписывалась быть женой, а не подружкой твоей матери!
И вот сегодня, в девять утра, Елена обнаружила, что её тапочки — её единственные теплые тапочки с мордочкой кота — отданы внуку соседки снизу.
— Ребёнок босиком бегает, а ты тут со своими котами носишься. Не будь эгоисткой, Леночка, — сказала Татьяна Петровна, накинув свою фланелевую шаль. — У меня, между прочим, был инфаркт в девяносто восьмом году!
— Вы тогда были в Египте, по рассказам, и плавали с аквалангом!
— Вот именно! Сердце у меня слабое, а я всё равно держусь. А ты — ноешь из-за тапочек…
Иван стоял в прихожей и что-то набирал в телефоне.
— Ты мне поможешь или будешь играть в Касперского?
— Я, между прочим, по работе! — огрызнулся он. — Ты опять начинаешь!
И она поняла: «опять» — это уже диагноз.
Папа звонил ей накануне. Павел Сергеевич, отставной офицер, командир от Бога, который в свое время однажды в одиночку разрулил взбунтовавшуюся роту, когда у солдат закончились пайки, а начальство испарилось. Сейчас он жил в Пушкине и на пенсии развёл теплицу. Говорил, что морковь — «вещь». Звонил просто так, как он говорил — «проверить обстановку на фронте».
— Ты нормально, Ленусь? Голос какой-то… вялый. Ты не заболела?
— Нет. Просто устала.
