Через неделю в квартире снова можно было дышать. Павел Сергеевич уехал, пообещав приезжать каждые выходные с «контрольным визитом». Елена с удивлением обнаружила, что ей не нужно теперь следить за тем, куда она ставит тапки, и можно спокойно включать горячую воду — никто не обвинит в растрате природных ресурсов.
— Слушай… — сказал однажды Иван, выходя с балкона с мешком мусора. — А может… мы и правда… ну… передохнём немного?
Она посмотрела на него внимательно. Не с обидой, не с ревностью, даже не с сарказмом. Просто — как на человека, с которым было много всего. Хорошего, дурацкого, нелепого. Но — прошлого.
— Может, — кивнула. — Я как раз хочу сделать перепланировку. Только настоящую. Без фломастеров и чакр. Просто, чтобы стало больше воздуха.
— Ну… тогда я пока поживу у мамы. Вроде батареи починили.
— Отличная новость, — улыбнулась она. — Главное — чтоб не мозги.
Он замер. Улыбнулся слабо.
— Ты меня правда больше не любишь?
Она вздохнула. Долго.
— Любовь — это не когда ты боишься потерять. Это когда тебе не страшно быть собой. А я давно не была собой. Ты… хороший, Вань. Просто не для меня. И не в этой жизни.
Он кивнул, молча обулся и вышел.
Через пару дней она вернулась домой после работы, открыла дверь — и замерла. На полу сидела собака. Рыжая, косматая, с глазами, в которых было столько растерянности, что ей захотелось сесть рядом и сказать: «да-да, я тоже не всегда понимаю, как сюда попала».
— Ты кто? — спросила Елена.
Собака махнула хвостом.
На ошейнике была записка. «Найдена у подъезда. Добрая. Похожа на ту, что была у вашей бабушки». И подпись: «Павел С.»
Она засмеялась впервые за долгое время. Настоящим, щедрым, чистым смехом.
— Ну что, Рыжий, — присела она рядом. — Будем теперь сами себе семья?
Собака лизнула ей руку.
Она закрыла дверь. Тихо. Спокойно. По-настоящему.
И впервые за долгое время поняла, что никто больше не дышит ей в затылок. Никто не выбрасывает её вещи. И никто не решает, какой у неё должен быть унитаз.
Она снова принадлежала себе.
И ей этого было достаточно.
Конец.
