«Мы можем поговорить?»
«Ты ведь всё равно домой вернёшься».
Третье сообщение было особенно… хлёстким. Как щелчок по лбу. Ты ведь всё равно вернёшься.
Марина потёрла виски. Оказывается, можно прожить восемь лет с человеком, спать в одной постели, пить одно вино и обсуждать новости, но не знать его совсем.
Он не пришёл за ней. Он не выгнал сестру. Не сказал Ольге: «Собирайтесь. Марина — моя жена, и это её дом».
Ничего. Он просто принёс ей йогурт и гречку.
Словно подачку.
И всё бы так и осталось, если бы не звонок. Марина вздрогнула — номер матери.
— Мама? Ты как?
— Да нормально я. — Голос матери был бодрый, но с этой усталой, знакомой ноткой. — Слушай, ко мне Андрей приезжал.
— Что?
— Приехал. С конфетами. Сидел тут, глаза в пол. Спрашивал, всегда ли ты такая… категоричная. Я ему говорю: Марина — как кость в горле. Или проглотишь и подавишься, или вытащишь и заживёт.
Марина молчала.
— Я ему ещё сказала, — продолжала мать. — Ты не из тех, кто будет терпеть. Ни гостей непрошеных, ни предательство. Он слушал. Потом вдруг как встанет — и говорит: «Она у меня сильнее, чем я думал. А я, похоже, слабее». И ушёл.
Марина долго не отвечала.
— Ты ведь его любишь, да? — спросила мать тихо. — А он тебя?
— Я… не знаю. Иногда мне кажется — да. Иногда — что просто привык.
— Ну и решай. Привычка — дело надёжное. Но если не лечить — затянет, как плесень на потолке.
После этого разговора Марина вернулась.
Не домой. А в кофейню напротив дома. Села у окна и наблюдала, как в квартире на пятом горит свет. В их спальне. Потом в кухне. Потом снова в спальне.
Она сидела там два часа. Потом встала и пошла. Не как жертва. Как человек, у которого есть право голоса.
Дверь открыл Андрей. Он был небритый, в той самой футболке с надписью «Тренер, но не твой». Когда-то ей это казалось милым.
— Ты вернулась.
— Нет. Я пришла поговорить.
Он кивнул. Молчал. И Марина сразу поняла — он знает, что на этот раз всё серьёзно.
— Я скажу быстро. У тебя есть ровно сутки. Выбирай: либо я, либо они. Третьего не будет.
Он криво усмехнулся.
— Звучит как ультиматум.
— Это он и есть. Не потому что я истеричка. А потому что у меня больше нет желания конкурировать с твоей семьёй за право дышать в собственной квартире.
— Марина…
— Нет. Подожди. Я восемь лет с тобой. Я терпела, когда ты работал по ночам, когда бухал с друзьями, когда мать твоя говорила, что я «не женщина, а таблица Менделеева». Я всё это глотала, потому что думала — это и есть любовь. А оказалось — это привычка. Привычка прощать.
Андрей потёр лоб.
— Я просто не знал, как тебе сказать. Я думал — ты поймёшь. Ольге негде жить. У Виктора долги. У Артёма — ЕГЭ.
— А у меня — жизнь. Одна. И она проходит. И знаешь, что самое страшное? Не то, что ты их приютил. А что ты меня даже не предупредил. Не спросил. Не извинился. И когда я ушла — не пришёл. А прислал жратву.
Он замер.
— Я не хотел… чтобы ты чувствовала себя лишней.
