— Лена, пожалуйста… — он протянул букет. — Я… я виноват. Я думал, ты передумаешь. Ну, остынешь. Это же всё — фигня…
Она взяла букет. Медленно. Поставила в ведро. Без воды.
— Вот и пусть постоят, как наш брак. Подсохнут, завянут, и будет красиво, но бесполезно.
Он молчал. Выловил глазами её взгляд. Там было много: и обида, и усталость, и какая-то новая, тихая злость. Та, что больше не орёт, а действует.
— Лен, я правда хотел как лучше. Мама просто волнуется. У неё никого нет, кроме меня…
— Кроме тебя, — перебила она. — А у меня, выходит, тоже никого. Но ты не волнуешься. Ты выбираешь. И уже выбрал.
— Я не выбирал! — вскинулся он, и тут же сбавил голос. — Это просто ключи. Ключи, Лена! Не любовница, не двойная жизнь, не предательство…
— Да? А знаешь, в чём разница между изменой и ключами? Измена — это когда в твою постель ложится другая женщина. А ключи — когда она туда просто заходит без стука.
Он опустил голову.
— Ладно. Хорошо. Я… я заберу у неё ключи.
— Уже поздно, Лёш. Поздно всё. Ты дал ей не ключ — ты дал ей право. А у меня ты это право забрал. Я тут, выходит, на птичьих правах. Пока маме не надоест, пока не решит, что я «годная». Пока ты между нами не стоишь, как швейцар.
Он шагнул к ней, взял за руку. Она не отдёрнула. Просто смотрела.
— Я не хотел тебя терять, — сказал он, тихо. — Я просто пытался удержать всех.
— Ты не клоун на арене, Лёш. Ты взрослый мужик. Надо не удерживать, а выбирать. А ты зажал меня между собой и мамой, как в междугороднем автобусе: ей удобно, а мне тошно.
Он замер. Молчал. А потом сказал:
— Я уйду. На время. Если надо. Просто… подумай. Хорошо?
Елена кивнула. Он пошёл к лифту. Когда дверь захлопнулась за ним, она выдохнула. Не плакала. Просто чувствовала, как оседает внутри что-то тяжёлое. Как бетон в фундаменте. Строится новая она.
На третий день одиночества она встретила его мать. У подъезда.
Ольга Петровна стояла с сумкой и пакетом в руках. В пакете торчал хвост пирога. Легендарного. Из тех, которые она «просто приносила».
— Леночка, — сказала она, с улыбкой, которая пыталась быть ласковой, но выглядела как спазм, — можно на пару слов?
— Лучше на одно, — ответила Елена. — Прощай.
— Ну ты чего? Я же от чистого сердца… Уборка, еда… Я ведь как родную тебя…
— Как родную — это вылезать из моей спальни по утрам с выражением лица, как будто ты всё сделала правильно, а я живу по ошибке?
Ольга Петровна вскинулась:
— Да ты неблагодарная! Я своему сыну всю жизнь отдала. А он с тобой стал чужим. Ты между нами встала. Я не позволю!
— А вы уже и не можете. Знаете почему? — Елена выпрямилась, глядя прямо. — Потому что вы зашли слишком далеко. Вы не просто дверь открыли. Вы влезли в мой шкаф, в мой распорядок, в мой брак. А теперь удивляетесь, что вас выставили.
— У тебя нет права выгонять моего сына! — закричала свекровь, хватаясь за сердце.
— А у вас не было права заходить, — спокойно ответила она. — Мы в расчёте.
