Пирог остался в пакете, лежать на лавке. Как символ поражения — слоёное, жирное и ненужное. Лена прошла мимо. Лёгкая, как ветер. За спиной было прошлое. Впереди — неопределённость, но зато своя.
Через неделю Алексей снова позвонил. На этот раз — не чтобы вернуться.
— Я снял комнату, — сказал он. — Возле работы. Маме сказал, что с ней больше жить не буду. Никаких ключей. Никаких визитов.
— И что дальше?
— Не знаю. Просто… если захочешь — позвони. Или пришли. Я жду. Но только по твоим правилам.
— Поздно, Лёш, — сказала она. — Я уже живу по своим.
И выключила телефон.
Прошло три недели.
Удивительное дело — оказывается, одиночество не убивает. Оно даже отчасти приятно, если никто не разбрасывает носки по дому и не стирает твой бежевый бюстгальтер с полотенцем для лап собаки.
Елена начала дышать. Не глубоко, как на йоге, а нормально. Легко.
Сначала было странно: холодильник — почти пустой, но никто не бурчит. Тапки стоят как солдаты. Зеркало в ванной отражает только её, а не тень женщины, которая приходит по понедельникам и пятницам, чтобы «подсмотреть, не завелась ли моль в моральном облике невестки».
Ольга Петровна, к слову, звонила. Ровно дважды. Сначала просто дышала в трубку. Потом оставила сообщение:
— Леночка, ты, конечно, погорячилась. Но я на тебя не в обиде. Сын у тебя золотой. Просто не умеешь ты с ним обращаться.
На это сообщение Елена ответила примерно как на холодный суп: вылила и не вспоминала.
Алексей не звонил. Видимо, понял. Или притворился. Что, в общем, тоже форма понимания.
В пятницу, ближе к вечеру, в дверь позвонили.
Елена открыла с недоверием — ни курьера, ни ожиданий.
На пороге стояла женщина лет сорока, в дешёвой дублёнке, с накрашенными губами и чёрной папкой в руках.
— Здравствуйте. Вы — Елена Соловьёва?
— А если не я? — нахмурилась Лена, оценивая подругу судебного пристава.
— Вам повестка. От Ольги Петровны Соловьёвой.
Секунда. Две. Тишина. Потом смех. В голос. Такой, чтобы не закричать.
— Простите, вы сказали… повестка? Она на меня подаёт в суд?
— Да. О признании её права пользования жилым помещением. Как матери собственника.
Лена села. Прямо на пуфик. Тот самый, на котором когда-то сидела Ольга Петровна, натирая кремом пятки и рассказывая, что «в этой квартире никто, кроме неё, не умеет нормально готовить картошку».
— А собственник — кто? — спросила Лена, уже зная ответ.
— Алексей Владимирович Соловьёв. — Женщина полезла в бумаги. — Квартира оформлена на него.
— А вот это, — сказала Елена, — уже интересно.
Через два дня Елена встретилась с Алексеем. Он пришёл в кафе, с растерянным лицом. Как школьник на экзамен по математике, которого внезапно вызвали по литературе.
— Я не знал, что она подаст, — начал он с места в карьер. — Клянусь, я думал, она просто психует. Неужели подала?
— Уже принесла, — отрезала Лена. — Лично. С блеском в глазах. Как будто это не повестка, а приглашение на свадьбу.
Он схватился за голову.
