Подпись была кривая. Почерк — нервный. Как будто писал не рукой, а остатком гордости.
Ирина долго сидела с этим листком. Ничего не чувствовала — ни радости, ни облегчения. Только тишину внутри. Такую чистую, как после грозы.
На следующий день она пошла к нотариусу. Консультировалась долго, подробно. Записка, конечно, не имела юридической силы, но её приложили к делу как подтверждение намерения. Юрист помог ей подать ходатайство о внесении в Росреестр отметки о разногласиях между собственниками — это временно останавливало любые сделки без её участия. Параллельно Ирина собрала документы для подачи в органы опеки — ограничение отцовских прав основывалось на угрозах, уклонении от алиментов и эмоциональном давлении. Всё, что можно было закрепить — закрепила. И закрыла вопрос навсегда.
А вечером пришёл Артём. Принёс банку краски и малярный валик.
— Ты же говорила, что хочешь перекрасить стену в прихожей.
— Да, — кивнула она. — Только не знала, с чего начать.
Они перекрасили стену в глубокий зелёный. Потом кухню — в тёплый песочный. Потом — дверь. Входную. Поставили новый замок. Без щелей. Без воспоминаний.
Когда Артём уходил, Ирина задержала его у порога.
— Ты ведь никуда не торопишься?
— Нет, — ответил он. — Я здесь. Пока нужен.
Ирина посмотрела на ключ, который держала в руке. Потом положила его на тумбочку у двери. Не в замок, не в карман — просто на видное место.
— В этом доме больше нет чужих, — тихо сказала она.
