Вечером Юрий не пришёл. Прислал только голосовое: — «Мне надо подумать. Ушёл к маме. Я не хочу ссориться».
На следующее утро Варвара вышла из дома. Проехала две остановки до работы и вдруг сошла. Купила кофе в киоске на углу. Села на лавочку. И впервые за много месяцев подумала: «А чего хочу я? Вот лично я? Без всех этих „надо помочь“ и „семья — это святое“».
Ответа не было. Был только горький капучино и лёгкий озноб.
А потом пришло сообщение от Анастасии Львовны: «Варенька, если Юра ещё не перевёл, ты можешь? Там срочно. Катя уже выбрала пуховик. Осталась последняя модель.»
У Варвары тряслись пальцы. Она нажала «ответить» и написала три слова:
«Пусть выберет мозги».
Когда Юрий вернулся, он пах чужими духами. Не женскими — нет, эти духи пахли квартирой с коврами на стенах, плотно закрытыми окнами и нафталином. Варвара узнала аромат его детства: Анастасия Львовна, чай с жасмином, кошка Лапа и строгое «а как ты думаешь, кто его в школу собирал?».
Он зашёл как обычно — без звонка, своим ключом. Снял обувь, повесил куртку. Не сказал ни «привет», ни «прости». Просто положил на кухонный стол конверт с деньгами и тихо:
— Это на кредит. На март. Я взял подработку. Разгрузка на складе по вечерам.
Варвара молча села напротив. Не стала смотреть в глаза. Не спросила, где был. Всё было и так понятно — «ушёл подумать» оказался равным «ушёл, чтобы мама всё решила за меня».
— Понятно, — сказала она наконец. — Теперь у нас два бюджета. Один — от мамы, второй — от склада. Никакого общего. Красота.
Он потёр глаза, как будто только что проснулся.
— Варь… я не хочу, чтобы мы ссорились. Я просто не умею быть жестоким.
— Это не жестокость, Юр. Это ответственность. Её не отрастишь, если каждый раз уходишь к маме — под крылышко, в носки, связанные из прошлого.
— Ты снова её винить будешь? Она просто старается помочь.
— Она помогает тебе не взрослеть. А меня — превращает в раздражённую, злую, выжатую тётку, которая всё время считает. И знаешь, в чём ужас? Я стала себя ненавидеть. Потому что чувствую, что превращаюсь в чужую себе.
Он сел. Молча. Оперся локтями на стол. Руки — в замок. Губы — в линию. Варвара смотрела, как он старается не сказать что-то, но язык чешется, как у школьника на уроке.
— Мама сказала, — начал он, — что если ты так настроена, то… может, нам лучше пожить отдельно. Подумать. Остынуть.
Варвара рассмеялась. Нервно, почти истерично.
— Мама сказала. Конечно. Мама у нас семейный медиатор. А Катя — отдел логистики.
— Ты перегибаешь. Она просто волнуется.
— А ты? Ты волнуешься за меня? За нас? Или только за то, чтобы ей спокойно спалось?
Тут он снова поднял голос:
— Да что ты от меня хочешь?! Чтобы я маму вычеркнул? Чтобы я Кате сказал: «сорри, живи на улице, Варвара против»? Так не бывает!
— Бывает, Юр. Бывает, когда человек понимает, где его семья, а где — инфантильный балласт. Я не против твоей семьи. Я против того, чтобы мы жили ради их комфорта, а не своего.
Он встал. Раздражённо, резко.
— Всё, понятно. Я не умею быть таким, как ты хочешь.
