Она повернулась к нему. Медленно. В её лице не было злости — только усталость, пропитанная горьким сарказмом.
— Отлично. Тогда я, пожалуй, начну отдельно распоряжаться своей. Прямо с этого месяца. Сниму отдельный счёт. Можешь на пальто Кате отдать хоть всё. Я — на жильё.
Юрий покачал головой:
— Ты вообще себя слышишь?
— А ты себя — видишь? — Варя подошла к нему вплотную. — Мы не семья. Мы бухгалтерия. Только у нас один бюджет — и три клиента на нём. Твоя мама, Катя и ты. А я — вроде как главбух, но без полномочий. Подписываю, перевожу, улыбаюсь. Но меня никто не спрашивает.
Он раздражённо дёрнул молнию куртки.
— Варя, ты превращаешься в счётную машинку. Всё просчитываешь, всё взвешиваешь…
— А ты — в безвольного «любимого сына», у которого кнопка «отказать» сломалась. Её мама, между прочим, не стесняется.
— Поздно. Я уже в середине.
Юрий замер. Вдохнул. Выдохнул. Говорил глухо:
— Ты вообще понимаешь, что у мамы давление? Что она расстроилась вчера, потому что ты отказалась перевести ей деньги? Что она плакала, между прочим?
— Отлично. Запишем в графу «эмоциональный шантаж». Тебе самой не стыдно, Варвара? — передразнила она свекровь, поджав губы. — У неё давление, а у меня, между прочим, ещё и зуб болит. Потому что я опять не пошла к врачу. Угадай почему? Потому что у Кати пальто не того фасона.
Юрий шагнул вперёд. Не резко, но с напряжением в плечах.
— Не надо. Вот это — не надо. Мама старается. Катя тоже не виновата.
— Я не говорю, что виноваты, Юр. Я говорю, что мы должны думать о себе. А не о других — всегда. И в ущерб. Всё. Я не могу больше. Хочешь — отправляй деньги. Но тогда я не играю в эту игру.
— Это не игра, Варя. Это жизнь. Люди болеют, разводятся, теряют работу.
— Ага. А я теряю мечты. Потихоньку. Молча. Потому что ты всегда выбираешь их. А я… просто пункт в семейном бюджете.
Тут он впервые сорвался:
— Ты знаешь, как тяжело мне между вами двумя? Ты давишь, мама жалуется, Катя молчит, но всем всё надо! А я разрываюсь!
Она посмотрела на него с неожиданным спокойствием.
— Так выбери. Одну сторону. Один приоритет.
— Что, прям ультиматум?
— Нет, Юр. Это уже — логика. Мы либо живём для себя и копим на будущее, либо остаёмся кассой взаимопомощи. Только не называй это семьёй. И не проси меня мечтать с тобой о будущем, если ты всё отдаёшь в прошлое.
Он молчал. Долго. Потом вдруг снова заговорил:
— Ну хорошо. А если всё вот так? Мама попросит — я не перевожу? Катя скажет — я отказываю? И потом буду жить с чувством вины?
— Лучше с чувством вины, чем с чувством полной финансовой импотенции, — парировала Варя. — А если серьёзно — то да. Именно так. Иначе — ты теряешь меня.
Он не ответил. Ушёл. Хлопнув дверью.
Варвара осталась стоять у стены. Потом медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к обоям цвета «бежевый от безнадёги». В животе тошнотворно сжималось. В голове крутилась фраза: «ты теряешь меня». Она её произнесла. Она. Та, что терпела, глотала и верила в «потом».
