— У меня работа тяжёлая…
— А у меня лёгкая? Мне никто зарплату за домашние хлопоты не платит. И спасибо тоже никто не говорит.
Он вздохнул. Тяжело, театрально, как человек, который много терпит.
— Марин, ну не начинай…
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Готовить буду. Но только потому что мне не хочется слышать, что я плохая хозяйка. От твоей мамы.
Он опять сел. А потом снова уткнулся в телефон. Всё стало, как было. Только внутри Марины что-то сменилось — не обрушилось, нет. Просто в ней стало пусто, как в квартире, из которой выехали.
На кухне всё шло по накатанному: курица, картошка, салат, сладкое. Руками делала, головой — уже в другом месте. Где-то там, где тепло, где её слушают. Не обязательно понимают — хотя бы просто слушают.
Ровно в половине восьмого — звонок. Пунктуальность у родителей Андрея была отменной.
— Андрюшенька! — Валентина Ивановна с порога кинулась к сыну. Обняла, прижала, обнюхала. — Сыночек, ты не похудел? А кормят тебя хорошо?..
Марина молча держала тапочки. Пыталась не думать, что их об неё вытирают.
— Марина, ну ты чего стоишь? Мы с дороги, голодные.
— Добрый вечер. Всё готово, — сказала она и пошла в кухню.
За столом всё шло по стандарту: комплименты сыну, замечания жене, обсуждение еды, разговоры про «настоящее мужское поведение».
— Молодец, Андрюша, — говорил Николай Петрович, — устроился, жена вроде как готовит. Правда, пересолено слегка.
— Да, в наше время хозяйки были совсем другие, — вставляла Валентина Ивановна. — А теперь — одно слово: торопятся, ленятся, а потом обижаются, если что скажешь.
Марина приносила солонку, убирала тарелки, слушала, как муж рассказывает родителям о своих делах. Когда речь заходила о ней, он бросал короткое:
— У неё всё нормально.
Нормально… Такое хорошее слово. Удобное. Как старая тряпка — можно вытереть им всё, что угодно.
Она смотрела на них — на свекровь с вечной претензией на лицо, на свекра с телом, прилипшим к табуретке, на мужа, расцветающего от родительского внимания — и думала, как же она устала быть мебелью в их спектакле.
Торт был вкусный. Свекровь съела два куска, не поблагодарив.
А Марина подумала: А что, если я просто выйду? Не скандалом, не криком. Просто — выйду. Из кухни. Из комнаты. Из этого брака. Из этой роли. И больше не вернусь.
И эта мысль впервые не испугала её.
Усталость пришла не как гость — без стука, без предупреждения, прямо в душу. Не та, к которой привыкаешь: натёр мозоли, отмыла полы, вздохнула — и пошла дальше. Эта была другая. Серая, липкая, как затянутое небо. От неё не выспишься, не отдохнёшь, не сбежишь.
Марина стояла у плиты, руки тряслись от переутомления, будто она таскала мешки с цементом, а не жарила котлеты. За стенкой — шум, тарелки звякают, кто-то смеётся. Свёкор, свекровь, муж. Их вечер. Её будто и нет. Даже стул никто не подвинул.
