— Когда я вообще в последний раз была просто Мариной? — подумала она, — Не женой. Не домработницей. Не поваром при семье. А собой. Женщиной. У которой есть свои желания, у которой тоже может болеть голова, и которой можно сказать «спасибо».
Марина молча поднялась из-за стола — не доев, не дослушав — и пошла ставить чайник. Как автомат. Как чайная машина. Ни один голос за стеной не осёкся, не спросил, куда она. Пропала — и ладно.
Она прижалась к столу и закрыла глаза. Тело дрожало. Голова шумела.
— Вот так и живём, — подумала она. — Как будто меня и нет.
В понедельник утром, ещё не придя в себя, она уже стояла у дверей кабинета.
— Алла Викторовна, — голос чуть дрожал. — Мне нужно с вами поговорить.
— Марина? Заходи. Что случилось?
— Я хочу перейти на удалёнку. Совсем. У меня дома… Ну, тяжело сейчас. Мне нужно хотя бы немного воздуха. Простите.
— Я всё понимаю, — Алла Викторовна кивнула, сняв очки. — После того цейтнота ты вытащила весь отдел. Пробуем. Пиши заявление. С понедельника — дома.
Марина кивнула и, выйдя из офиса, впервые за долгое время почувствовала себя живой. Как будто сердце снова заработало.
Всю неделю она двигалась, как во сне. Варила, стирала, мыла — не замечая, что делает. Слушала мужа, который рассказывал про какие-то совещания, про нового начальника. Он говорил, не задавая вопросов. Словно перед ним — пустая раковина, которая всё стерпит и никогда не взорвётся.
В пятницу вечером он, не глядя на неё, натягивал куртку.
— Я к родителям. У них кран потёк. Помогу. Завтра они к нам на завтрак.
Он повернулся, уже у двери:
— Сделай папе омлет с беконом, маме — оладьи. И кофе сваришь нормальный, не этот кисель растворимый.
Марина стояла у окна. За стеклом — серые коробки домов и редкие, усталые фонари.
— Хорошо, — ответила она тихо.
— Ну, всё. До завтра.
Он ушёл. Дверь захлопнулась.
Она долго стояла в тишине. Потом медленно подошла к шкафу, открыла верхнюю полку и достала старую сумку — ту самую, с которой когда-то ехала в эту квартиру, полную мечт.
Сложила внутрь несколько рубашек, тёплую кофту, любимую книгу, ноутбук, зарядки. Не так уж и много оказалось у неё вещей. Жизнь, которую она выстроила в этой квартире, почти не оставила следов.
Утром она сидела в поезде, смотрела на поля, редкие деревья, дорожные знаки. Телефон лежал на коленях — молчал.
Звонок раздался в десять. Ровно. Словно по команде.
— Ты где?! — голос Андрея звенел в трубке. — Родители сидят, как сироты. В холодильнике мышь повесилась. Омлет — где? Оладьи?
— Я уехала, Андрей. Нужно немного побыть одной. Для себя. Я устала.
— Что значит «уехала»?! Ты где?
— Работа теперь удалённая. Я поехала к родителям. На месяц, может, больше.
— Ты с ума сошла?! А как же я? Как же дом?!
— Я больше не могу, — тихо сказала она. — Я живу с твоими родителями, как под лупой. Я себя не узнаю. А ты… ты всегда на их стороне.
— Они тут при чём?! Это ты себя накрутила!
— Нет, Андрей. Ты просто не хочешь видеть, что мне больно. Мне плохо. И ты ничего не делаешь, чтобы стало лучше.
