Он медленно сел обратно. Молчал. Ирина села рядом, смотрела в глаза, тяжело дышала.
— Мне тоже надоело, — тихо сказала она. — Я устала быть единственным взрослым человеком в этом зоопарке. Но ты… ты всё ещё можешь вылезти. Только если сам.
Любовь Ивановна стояла, опираясь на край стола. Впервые — не знала, что сказать.
— Мам, — сказала Ирина, глядя прямо в лицо матери. — Если ты сейчас не отпустишь его — он либо себя сломает, либо тебя. И больше никто не останется.
А потом — шаги. Олег встал. Взял свою старую куртку. Взял ту самую кружку.
— Я ухожу. Но не на диван к Вадиму, и не в ванну. Я иду устраиваться на работу. Я буду курьером, хоть с копейками. Я буду жить в общаге. Я… попробую быть человеком.
— И без кружки! — выкрикнула мать в спину.
— Именно с кружкой, — огрызнулся он. — Это всё, что у меня осталось от себя прежнего. Пусть напоминает, каким быть не стоит.
Ирина заходила в квартиру только по делам: старые квитанции, документы. Любовь Ивановна сидела в тишине. Смотрела в окно. И каждый вечер ставила на стол две чашки. Одну — себе. Вторую — пустую. «На всякий случай. Вдруг вернётся».
А однажды позвонили в дверь. Стоял он. В форме курьера. Постаревший, похудевший. С коробкой и… без кружки.
— Привет. Я принёс доставку. Самому себе.
Он протянул ей коробку. Внутри — две кружки. Одна — с надписью «Начал заново». Вторая — «Прости, мама».
И она вдруг заплакала. Первый раз — не от обиды, а от облегчения.
