— Я психованная. Всё, мама. Мы расстались.
На другом конце повисла тишина.
— Совсем. И с ним, и с его мамой, и с этим пловом их семейным.
— Господи… Ну хоть не подрались?
— Нет. Но если б задержались ещё на сутки — пришлось бы вызывать санэпидемстанцию.
Мама рассмеялась. Такой, немножко виноватый смех, будто не знала, радоваться или соболезновать.
— Ну что ж, — сказала она после паузы. — Главное, что ты цела. И жива. А остальное — к чёрту.
Алена выключила звонок и впервые за день улыбнулась. Тихо, искренне. Потому что — правда. Всё к чёрту. Всё к чёрту, что не про неё, что не с ней, что против неё.
Через два дня Виктор приехал. Позвонил в дверь. Она не открыла.
Он позвонил ещё раз. Потом третий.
— Ален… — голос глухой, в динамике домофона. — Я всё понял. Прости. Мы не правы. Мама тоже понимает, что перегнула. Мы можем начать заново?
Она стояла в прихожей, смотрела на себя в зеркало. Тёплый кардиган, волосы в пучке, глаза — спокойные. И впервые — никакого желания «спасать» кого-то. Или себя. Или отношения.
— Виктор, я не хочу жить заново так, как жила с тобой. Ты не был рядом, когда я нуждалась. Ты молчал, когда меня вытирали. Ты меня не видел.
— Ну подожди… — он пытался подобрать слова. — Всё не так однозначно…
— А я, знаешь, за однозначность. За дверь — выход, туда, где «неоднозначно».
Он долго молчал. Потом сказал:
— Наконец-то, — сказала она. — Наконец-то я изменилась.
Через неделю она вынесла керамического петуха на помойку. Сама. В пакете с надписью «Спасибо за всё».
У подъезда на лавочке сидела соседка, тётя Галя:
— А чего с вещами прощаешься? — спросила она, прищурившись.
— Да так. Очищаю пространство. Внутреннее и внешнее.
— Молодец, — кивнула та. — Только не забудь — если выбрасываешь старое, надо что-то хорошее впустить.
Алена кивнула. Она уже знала, что впустить.
И пусть она теперь одна. Зато — дома. По-настоящему. Где коврик снова с надписью про грабли. Где на полке — её книги. А на плите — пусто, и это прекрасно.
Потому что здесь теперь дышит только ею. И больше — никем.
