Она медленно подошла к окну, глядя вниз — на серые машины, стоящие в дворе, на женщину с собакой, на мальчика с рюкзаком. Потом, почти спокойно:
— На дрон. Скажи мне, ты взял кредит?
— Ну… да. Но это мелочь. Условия шикарные, вообще. Почти беспроцентно первый месяц. Я рассчитал всё.
Она обернулась резко.
— Ты рассчитал? На что? На мои деньги, Виталий? На то, что я снова вытащу тебя из ямы? Сколько можно, а?!
Он опять сделал шаг вперёд, сжав кулаки:
— Ты говоришь, как будто я тунеядец какой-то. А сам-то кто ты без меня? Холодная, истеричная баба с замороженным лицом! Ни радости, ни тепла. Только претензии.
— А ты, значит, — праздник и свет в окне? Ты не партнёр. Ты груз. Ты пустой чемодан, который всё время надо тащить. И с каждым годом ты становишься только тяжелее.
Тишина повисла между ними, гулкая, будто в комнате выключили звук.
— Понятно. Значит, ты так всё видишь. Окей. Ладно. Я пойду. На сегодня. А завтра… поговорим.
— Завтра не будет, Виталий, — тихо сказала она. — Ни завтра, ни послезавтра.
Он взял со стола ключи, хлопнул дверью. Валентина села на пол. Просто так, у дивана, среди собственных туфель и Виталькиных носков. Сидела, обняв колени, и чувствовала, как в груди что-то ноет. Не боль — скорее, трещина. И трещина эта медленно расширялась, начиная своё разрушение.
Валентина вваливалась в подъезд с сумками, как солдат с боевого задания. На часах было восемь вечера. Пробки, злая начальница, с которой уже полгода как «невозможно работать, но вы держитесь», автобус с мужиком, пялящимся в упор. Вишенкой стал кассир в «Пятёрочке», который в пятый раз спросил, есть ли мелочь.
И вот теперь она здесь. Дверь в квартиру была приоткрыта.
— Ага, приехали, — выдохнула Валентина и замерла. Внутри доносился голос свекрови.
— Я тебе говорила, сынок, она с самого начала такая. Умная, деловая. Только не с тобой. Ты у меня мягкий, ты творческий, ты…
— Ма, хватит, — устало оборвал Виталий. — У нас и так всё на грани.
— А чего ты тогда по углам сидишь, как мокрая тряпка? Это твоя квартира, между прочим!
— Его квартира? — Валентина толкнула дверь ногой. — Ничего, что ипотеку я закрыла год назад? Своими руками. Ему тогда «на саморазвитие» деньги были нужнее.
Они оба обернулись. Нина Петровна — в сиреневой кофте с фиолетовыми цветами, такой яркой, как будто пыталась компенсировать тусклость жизни. Сидела на её кресле. На её кресле, которое она сама собирала из коробки, ругаясь с инструкцией IKEA.
— Валюша, я всё понимаю. Ты устала. Но ты зря так. Он ведь твой муж. А муж и жена — это одно целое. Если ты кусок тела отпилишь — оно же кровоточить будет.
— А я уже истекаю, — Валентина сняла куртку, не глядя на свекровь. — И не отрежу — выжгу.
— Валя, ну зачем ты начинаешь? — Виталий подошёл, как обычно — с обтекаемой интонацией «давай без крика». — Мама просто зашла, поддержать.
— Поддержать кого? Того, кто взял кредит на игрушки и даже не удосужился сказать жене? Или себя — за то, что родила мужчину, который не может сам купить себе носки?
