В голове роятся сомнения, страхи и тревоги, но где-то глубоко внутри горит тихое, едва заметное пламя надежды. Может, всё ещё не поздно начать заново, но как это сделать, когда вокруг столько боли и разочарований? , Может, мне просто заткнуться, сесть в тишине и смиренно принять все условия разъяренного Ярослава, который, кажется, решил обеспечить мне спокойную и тихую жизнь без всяких сюрпризов и борьбы? Ведь так проще — никаких лишних вопросов, никаких конфликтов, только бесконечный покой и подчинение его правилам. Но разве это я? Разве я готова сдаться так просто, отказаться от себя?
Мне нужно успокоиться. Глубоко вдохнуть и выдохнуть, собрать мысли в кучу и понять, что делать дальше. Да, сейчас во мне бурлят обида, злость и горькая ревность — эти чувства словно огнём жгут изнутри. Но сил и возможностей противостоять Ярославу у меня почти нет. Он уже принял решение — организовать мне «тихую и приличную» жизнь после развода. И если я попробую бороться, то наверняка опозорюсь не только перед родственниками, но и перед общими знакомыми, которые всегда были готовы осуждать любую мою слабость.
Медленно, словно под тяжестью невидимого груза, я сажусь на стул под пристальным взглядом Ярослава. Его глаза сверкают, и в них читается непреклонность и холод. Я вытираю слезы с щек уголком платка, ощущая, как слёзы горячо катятся по коже, оставляя влажные дорожки. Внутри всё сжимается от боли, но наружу я стараюсь не показывать слабину.
Ярослав тоже возвращается в кресло, откидывается назад, принимая прежнюю напряжённую позу. Его глаза горят, а из груди вырывается медленный, глубокий выдох — будто он сбрасывает тяжесть принятого решения.
— Значит, мне не надо дергаться, — пытаюсь говорить холодно и отрешённо, но голос всё равно дрожит, выдавая моё внутреннее напряжение. — И развод — твоя забота?
— Именно, — отвечает он спокойно, будто говорит о чем-то обыденном, — и если ты захочешь в свою жизнь привнести работу, то никто против не будет, Лера. Либо я, либо дети помогут пристроить тебя в какое-нибудь тепленькое местечко.
Я чувствую, как внутри меня всё сжимается от горечи. — То есть вы будете решать, как мне жить даже после развода? — с горькой усмешкой уточняю я, не веря своим ушам.
— Не решать, как жить, а заботиться, — пожимает плечами Ярослав, словно объясняя очевидную истину. — Без нашей заботы ты навертишь такого, что нам всё равно придётся вмешиваться. Ты не первая разведенка, которая совершенно не приспособлена к жизни.
Его слова звучат как приговор — я будто снова становлюсь ребёнком, неспособным самостоятельно справиться с жизнью. Это унижает и ранит глубже, чем я готова была признать.
— Это всё, что ты хотел сказать? — спрашиваю, пытаясь удержать голос от дрожи.
Ярослав кивает, словно подтверждая, что разговор окончен.
