Я установила в доме камеру — маленькую, неприметную, спрятанную в углу гостиной. Если Катя снова сунется, я буду знать. Не просто знать — я поймаю её на месте преступления. Не оставлю ей ни шанса., Я установила в доме камеру — маленькую, неприметную, спрятанную в углу гостиной, где она не бросалась в глаза. Включила её и забыла, но постоянно проверяла записи. Если Катя снова сунется, я буду знать. Не просто знать — поймаю на месте.
Камера сработала через два дня. На записи Катя, в тёмной куртке, тихо рылась в ящиках маминого письменного стола. Она медленно перебирала бумаги, словно искала что-то конкретное. Фотографировала документы, письма, старые фотографии. Я смотрела запись, и внутри всё кипело. Это было предательство. Не просто воровство, а вторжение в мою жизнь, в мамину память. Как она могла так? Без стыда, без страха.
Я решила не устраивать скандал. Катя явно ждала, что я сорвусь, начну кричать, дам ей повод выставить меня истеричкой. Она рассчитывала на мою слабость. Но я не собиралась играть по её правилам.
Вместо этого я начала собирать информацию. Сидела вечерами, проверяла документы, искала доказательства. Узнала, что Катя наняла юриста, чтобы оспорить завещание. Она утверждала, что мама была «не в здравом уме», когда писала его. Ложь. Я знала, как это доказать.
Мама перед смертью записала видео, где объясняла своё решение. Я нашла его на старом ноутбуке в её комнате. На записи она выглядела усталой, но разумной. Говорила чётко, без запинок: «Лена будет беречь дом. Катя… она не понимает, что такое дом. Ей нужны только деньги». Я сохранила видео и сделала копию. Пересматривала несколько раз, чтобы не забыть каждое слово.
Но этого было мало. Катя была хитрой. Ей нужен был повод, чтобы отобрать дом. Я подозревала, что она готова на всё. На грязные приёмы, на ложь, на подлость. Она не остановится.
Я знала, что дальше придётся играть по её правилам., Я решила играть по её правилам. Позвонила сестре и сделала вид, что готова сдаться.
— Хорошо, — сказала я, в голосе слышалась усталость, будто я уже устала от всей этой борьбы. — Может, ты права. Давай продадим дом. Но я хочу, чтобы всё было честно. Приезжай, обсудим.
На следующий день Катя появилась, вся такая довольная собой, будто выиграла уже всё. Мы сели в гостиной, где на столе лежал договор — я подсунула ей поддельный, который составила с помощью подруги-юриста. В нём было чётко прописано: я соглашаюсь продать дом, но только после независимой оценки, а деньги делим поровну.
— Это разумно, — кивнула Катя, но я заметила, как её глаза бегали по бумаге. Она хотела всё и сразу, не собиралась вникать в детали.
— Подписывай, — я подтолкнула к ней ручку. — И договоримся: никаких юристов, никаких судов. Просто продаём и делим.
Она подписала, не читая. Я знала, что она не станет вникать — жадность полностью её ослепила. Но в договоре был скрытый пункт: я сохраняла право собственности на дом до момента продажи. И момент продажи выбирала я. Это давало мне время — время, чтобы подготовиться.
