В какой-то момент, где-то между вторым заходом на щи и седьмым передвижением дивана, Анна начала видеть Валентину Степановну даже с закрытыми глазами. Та явственно мерещилась в утренней пене зубной пасты, в глазу соседа, в отражении микроволновки. Казалось, что если открыть духовку — там тоже будет она, с домашними пирожками и свежим приговором.
Уже никто не стеснялся. Ни свекровь, разгуливавшая по квартире как по музею, где все экспонаты принадлежат ей по праву, ни свёкор, стучавший по батарее с выражением лица Жюля Верна, обнаружившего под полом клад. Даже Дмитрий стал вести себя так, будто его жена — это приложение к квартире, а не наоборот.
— Мне мама сказала, — говорил он теперь, — что ты стираешь при 40 градусах. А полотенца надо при 60. Неужели трудно?
— Мне мама сказала, что в спальне душно. Я поставил ей вентилятор. Да, в нашей спальне. Что такого?
— Мама сказала, что тебе полезно выйти на работу. Я тоже так думаю. Целыми днями дома — можно с ума сойти.
Анна действительно начинала сходить с ума. Каждый день превращался в марафон дипломатии и молчаливого бунта. Свекровь звонила по вечерам, чтобы узнать, не остался ли где случайно грязный стакан. Приходила по утрам «просто проведать». Иногда — с тортом, чаще — с упрёками.
— У вас лук тухнет, Анечка. Воняет прямо на всю кухню. Надо бы проветривать чаще. И мусор выносить не раз в три дня, а каждый день. Я же переживаю.
Однажды она застала Анну в халате и скривила лицо.
— Всё ещё в пижаме? Ты что, заболела? Или это новый стиль такой — домохозяйка в кризисе?
Анна промолчала. Пижаму она стирала при 60, из принципа.
Потом началось главное — перепланировка кухни. Без вопросов, без согласования, с каталогами «Икеа», принесёнными в сумке. Свекровь ходила с рулеткой и прицельным взглядом снайпера.
— Вот тут будет хорошо смотреться полка под специи. А здесь поставим настенный органайзер. Ну ты же всё равно не готовишь особо. Я Дмитрия борщом кормлю. Мужика надо кормить, а не салатиками.
Анна сжимала кулаки. Но держалась. До тех пор, пока не пришла домой и не обнаружила, что половина её кастрюль исчезла. Вместо них — набор какой-то яркой керамики, которую Валентина Степановна «просто принесла, потому что так лучше».
— Моя кухня, — сказала Анна тихо.
— Наша, — поправила её свекровь. — Ты же не одна здесь живёшь.
На следующий день Анна забрала свои кастрюли с балкона, где те лежали, как ненужные родственники. И, как назло, в этот момент зашёл Дмитрий.
— Ты чего тут устроила? — удивился он. — Мама хотела как лучше.
— Мама должна жить у себя, а не у нас! — сорвалась Анна. — Я больше не могу.
Он молчал. Потом сказал:
— Ты перегибаешь. Мама переживает. Это от любви.
— А ты, Дима? Ты вообще здесь живёшь? Или только между мамой и своей родинкой?
После этого разговора наступило затишье. Настораживающее, как перед штормом. Валентина Степановна вдруг перестала приходить. Даже не звонила. Дмитрий был напряжён, как струна — не говорил ничего, но в воздухе висело: «Ты обидела мою мать».
