А через неделю произошло нечто.
Анна пришла домой с работы — устроилась в издательство, лишь бы уйти из дома хоть куда-нибудь, хоть в ад с парковкой — и застала в коридоре… свекровь. С чемоданом. Большим. Красным. На колёсиках.
— Привет, — сказала она бодро. — У нас в квартире ремонт. Мы с Геннадием поживём у вас недельку-другую. Уж извини. Ты же понимаешь — семья.
Анна села. Прямо в прихожей. Прямо на пол.
— Конечно, — улыбнулась Валентина Степановна. — Мы же всё вместе решили.
«Всё вместе». Без неё. Без хозяйки квартиры. Без жены. Без Анны.
В ту ночь Анна спала в наушниках. В спальне, где теперь спал и вентилятор, и запах свекровиных духов. Снился ей диван, на котором шепчутся банки с огурцами и тряпки для пыли. Они смеялись.
На третий день совместного проживания Валентина Степановна устроила генеральную уборку.
— Я в ванной полки переставила. Удобнее будет. И зубные щётки помыла перекисью. Ты же знаешь, сколько там микробов?
Анна кивнула. Потом пошла в ванную и молча выкинула свою щётку. Перекисью пахло, как больницей, где больна не только сантехника.
На четвёртый день Геннадий Иванович подключил новый фильтр для воды и переделал проводку на кухне. Сказал, что «так безопаснее».
На пятый — сломалась Анна.
— Ты хочешь, чтобы я ушла? — спросила она у Дмитрия, тихо.
— Потому что я уже здесь — никто. Мебель с голосом. Полотенце, которое мешает. Я — статист. А твоя мама — режиссёр.
— Ты преувеличиваешь.
Он посмотрел на неё с обидой.
— То есть ты просто сдаёшься?
— Нет. Я просто возвращаю себе право дышать. Без ваших расписаний. Без хозяйки, которая не я.
И она ушла. С сумкой. С наушниками. Без плана. Только с ощущением, что иначе она растворится — в кастрюлях, щах, полотенцах и чужих решениях.
Анна сняла комнату на окраине. Старая хрущёвка, скрипучие полы, обои, помнящие перестройку, и соседка — хмурая преподавательница химии на пенсии, любившая говорить: «Всё — реакции. Даже развод».
И хотя коммуналка пахла супом из пакета и кошками, там можно было спать. Без шёпота стен, без перекиси на щётке, без Валентины Степановны, которая, кажется, досматривала Анну даже сквозь закрытые окна.
Она работала с утра до вечера. Научилась пить кофе без сахара и улыбаться без причины. Привычка жены отвыкала медленно. По вечерам она сидела на подоконнике, курила в форточку и вспоминала, как Дмитрий в первое время носил ей в карманах шоколадки и говорил: — Главное — мы теперь вместе. Всё остальное — фигня.
Фигня, как выяснилось, — это всё, кроме мамы.
Через месяц он написал.
«Прости. Я запутался. Давай встретимся.»
Через ещё один — пришёл с цветами. Розы, конечно. Стандартный набор прощения. Он стал тоньше, будто весь съёжился внутри себя. Как шарик, из которого выпустили воздух, но забыли выбросить.
— Я скучаю, — сказал он. — Без тебя всё какое-то не то. Даже борщ не тот.
Анна молчала. В голове крутились чужие фразы: «Салатики», «Пижама — признак депрессии», «Полотенца надо кипятить».
