Он хотел что-то сказать, но передумал. Развернулся и пошёл к машине.
Но тишина теперь была с привкусом прощания.
Настя проснулась от звука машины. Тот самый глухой «бряк», когда старенькая «шестёрка» наезжает на кочку и глохнет. Протёрла глаза, встала с дивана, глянула в окно. На дворе стояла Ирина. В розовых кроксах, с большим хозяйственным пакетом и лицом, на котором читалось: «Я сюда не по доброй воле, но уже раз приехала — встряхну пыль».
— Сюрприз, — произнесла она, небрежно обнимая Настю у калитки. — Мамка сказала, ты тут с ума сходишь одна, думала — заеду, развею.
— Мамка ваша после своего заезда мне как раз развеяла всё — настроение, нервы и веру в брак, — буркнула Настя, открывая ворота.
— Ну не обижайся. Она у нас, знаешь, любит немножко… покомандовать. У неё синдром заброшенного танка. Стоит — и гремит. Хотя уже никуда не едет.
Настя усмехнулась, но без радости.
— А ты чего, правда развестись собралась?
— Быстро ты. Обычно такие штуки месяцами тянутся. Ты хоть с Димкой нормально поговорила?
— Нормально. Раз пять. Первый раз — до брака. Второй — после свадьбы. Третий — когда он предложил взять ипотеку на студию для мамы. А последние — когда они с ней хотели переписать мой участок.
— Ну ты прям как налоговая: коротко, по фактам и без лишних эмоций.
— Эмоции были. Вчера. До тошноты.
Ирина поставила пакет на крыльцо, села на старую лавку.
— Слушай, а можно я немного тут побуду? У нас дома сейчас ремонт. Папа психанул, решил всё переложить: полы, проводку, маму… Я не вывезла.
— Муж — в гараже. Это у него универсальный ответ на все проблемы. Я ему говорю: «У нас крыша течёт». А он — «Ща, я в гараж». Или: «Ты не забыл про годовщину?» — «Ща, я в гараж». Я уже думаю, он там завёл вторую семью, только с канистрами.
Настя хмыкнула, пододвинула ей чашку кофе.
— Оставайся. Только условие одно: никаких огурцов.
— Да ты чё, у меня на них аллергия. Я их только ем. В банке.
Дни потекли иначе. Без Димы, без Тамары Петровны — дышалось свободнее. Настя занималась забором, наводила порядок в сарае, даже купила новую садовую мебель — ту самую, складную, как у блогеров, только без ретуши.
Ирина же больше лежала в шезлонге, читала любовные романы и комментировала всё, что происходило, с интонацией театрального критика.
— Ты, конечно, героиня, — сказала она однажды, наблюдая, как Настя месит бетон. — Но давай честно: ты его всё равно ещё любишь.
— Диму. Ты с таким лицом говоришь «развод», будто говоришь «удаление зуба без анестезии».
— Я устала от трёхстороннего брака: я, он и его мама. Я не обязана терпеть, если меня хотят выдавить с моей же территории.
— Ладно, ладно, — примирительно сказала Ирина. — Просто я, знаешь… Я же всегда завидовала вам. Ты такая… целевая. Вот сказала — и пошла. А я застряла. Муж — в гараже, мать — в шизофазии, отец — психанул. А я между. Живу, как пластиковый контейнер: и не стекло, и не фарфор.
Настя села рядом, вытерла лоб.
Ирина пожала плечами.
— Не знаю. Точно не грядки.
Они молчали, глядя, как ветер треплет бельё на верёвке.
