Он сел рядом, покачал головой.
— Юль, ну ты сама же понимаешь… Мама не меняется. А ты всё время в тонусе. Всё время как на войне. Может, ну её, эту борьбу?
— А что я? Я — между вами. Как в траншее. А сверху — гранаты.
— И ты думаешь, я счастлива, что стала той гранатой?
— Я думаю, ты изменилась.
Юля встала. Подошла к окну. Смотрела, как во дворе бабушка на лавке раздаёт голубям хлеб. Спокойствие, которого у неё не было.
— Я изменилась. Потому что меня давят, Серёж. Потому что я пытаюсь дышать, а мне всё время наступают на горло.
Он ничего не ответил.
— Ужинать будете или как?
Юля вышла. Суп. Холодный. Кислый.
Они ели молча. Ложка за ложкой. Как будто наказание.
Вдруг Надежда Петровна положила вилку.
— Завтра, между прочим, уборка. Вы тут разносили, теперь приводите в порядок. Я больше не буду за вами ходить.
Юля подняла голову. — У вас пылесос говорит приятнее.
Надежда Петровна вскочила. — Убирайся.
— Или она, или я, Серёжа. Выбирай.
— Ой, да ладно, — усмехнулась Юля. — Вы это уже третий раз за неделю говорите. У вас это как анекдот.
— Не анекдот, а ультиматум!
— А у меня тоже есть ультиматум, — Юля поставила чашку. — Завтра я собираю вещи. Выдохните, Надежда Петровна, наконец-то освободитесь.
— Нет, Серёж. Теперь ты выбирай.
Он смотрел то на мать, то на жену. Как в зале суда. И молчал.
Юля поняла: выбора не будет.
Юля проснулась рано. Не потому что выспалась, а потому что не спалось. Голову ломило, под глазами — тени такие, что впору на Хэллоуин краситься не надо. Она встала, подошла к зеркалу, посмотрела на себя долго и почему-то вспомнила, как в девятом классе рыдала из-за тройки по химии. Тоже, казалось, конец света. Глупая была. А сейчас уже и не плакала. Просто — тихо внутри. Пусто.
На кухне Надежда Петровна брякала кастрюлями. Громко. С намёком. Типа: в доме, где уважают старших, так рано не встают и лишний воздух не тратят.
Юля молча налила себе чай. Глотнула. Горько. Даже сахар не спас. Вошёл Сергей, с заспанным лицом и мятой футболкой.
— Доброе утро, — сказал он, будто ничего не было.
— Неужели? — Юля глянула на него, как на почтальона, который опять перепутал адрес.
Он вздохнул. — Я думал… может, ты передумаешь.
— Неа, — коротко. — Я не тост, чтобы подрумяниться в последний момент.
— Юль, ну это же всё из-за нервов. Мама, она просто… ну, характер. Тяжёлый. Но ведь ты сама говорила, что хочешь, чтобы мы были вместе.
— Я хочу. Но не так. Не с унижением за гарниром и насмешками между строк.
Надежда Петровна зашла в кухню, как буря в зной.
— Надеюсь, ты сегодня всё же уберёшь свои вещи из моего шкафа. Я уже третью ночь сплю, как в пионерском лагере — на чемоданах.
Юля обернулась к ней с удивительным спокойствием.
— Не беспокойтесь. Уже убрала. И заметьте — даже не порвала ваши плакаты с Лениным.
— Ещё бы! — свекровь фыркнула. — А то ты у нас любительница театральных жестов. Слёзы, драмы, хлопанье дверями.
— Да, потому что на крик отчаяния вы реагируете только, когда мебель начинает двигаться.
Сергей опустил голову.
