Ира замерла у порога, как изваяние, повернулась медленно, тяжело. В глазах мелькнула тень — то ли раздражения, то ли вины, то ли бессилия. Снова заскрипела старая, заезженная пластинка обиды.
— Мам, ну мы же только что обсуждали… Кому квартиру подарила… — начала устало, обреченно, словно по заученному тексту.
И Анна Петровна махнула рукой бессильно, остановила ее жестом — довольно, не надо больше слов. Поняла — стена непробиваема, глухота неизлечима, пропасть непреодолима. Квартира эта — не просто жилье — вечный камень раздора, неразрешимый узел их отношений.
— Ничего, Ирочка, ничего, — тихо сказала она, голосом погасшим, как догоревшая свеча. — Не надо денег. Спасибо и за продукты. Приезжайте еще, если время будет.
Ира быстро кивнула, словно соглашаясь на побег, чмокнула мать в щеку на скорую руку и исчезла за дверью, как тень. За ней муж буркнул что-то неразборчивое и тоже ушел. И вновь — тишина. Только гулкое эхо хлопнувшей двери и тяжелая, давящая пустота. Опять одиночество, словно непрошеный гость, навсегда поселившийся в ее доме.
Анна Петровна села за стол, смотрела на пакеты с едой, на коробку зефира в яркой обертке, и слезы вновь подступили к горлу горячей волной. Не от голода — нет, спасибо и за это. А от холода в душе, от непроходящей боли, от осознания — квартира лишь символ, только искра, запалившая давний пожар непонимания. Настоящая стена между ними возведена годами, кирпичик за кирпичиком, из обид невысказанных, из разных жизней сложенных, из чуждых ценностей слепленных. И никакой зефир сладкий, никакие продукты щедрые не растапливают вечный лед отчуждения, не уничтожат пропасть между матерью и дочерью.
Она взяла зефирку, белую, воздушную, положила в рот — словно пыталась заесть горечь. Сладкая ватнообразная масса растаяла на языке, не принеся ни радости, ни утешения. Только приторный, липкий привкус несбывшихся надежд остался во рту, как горькое послевкусие уходящей жизни. И стук старых часов, неумолимо тикающих на стене, отсчитывающих ее одинокие, пустые дни.
