— Ты подписал иск. Потом соврал. А до этого ещё и маме дал понять, что я для тебя никто.
И тут Валентина Ивановна сорвалась с места и как бабка на базаре, начала сипеть:
— А она и есть никто! Без нас бы он на шее у банка сидел, лапшу бы варил, да ещё и пересаливал! Я его растила! Я! Я ночами не спала! Я по врачам его таскала! А она кто?!
Станислав вдруг осел. Как будто спина у него сломалась.
— Мама, пожалуйста. Не надо…
— Как это не надо?! Она теперь будет решать, когда тебе домой возвращаться!
— Так и есть, — сказала Маргарита, спокойно, как если бы обсуждала прогноз погоды. — Я сегодня подала на развод.
— Ты серьёзно? — выдохнул он. — Ещё как. И насчёт квартиры — тоже всё серьёзно. До брака. Бумаги все на меня. Так что можете с мамой на кухне у юриста репетировать — у вас там красиво получается.
— Но я же тебя люблю…
Она посмотрела на дверь. Та стояла, чёрная, как ночь без звёзд. И надёжная.
— Ты любишь, когда удобно. Когда тебя никто не трогает. Когда можно сказать «не подумал» и тебе простят. Я больше не для этого.
Она ушла. А в дверь что-то глухо бухнуло. Может, банку уронили. Может, совесть стучалась.
Через две недели пришло сообщение:
«Рит, прости. Я запутался. Если когда-нибудь… дашь шанс — я буду рядом».
Она удалила. Без слёз. Без нервов. Просто — удалила. Как старую, давно неработающую программу.
На день рождения она купила себе подарок. Платье. Красное, с вырезом. Пригласила подруг. Заказала роллы. Поставила в телефоне «Не беспокоить». И даже включила музыку — ту самую, что звучала в наушниках, когда сердце начинало дрожать.
И тогда впервые за долгое время она почувствовала: Я не жду. Я не боюсь. Я — живу.
