Она вернулась. Он встретил её с мусорным пакетом и цветами. Сказал:
— Маме сказал: ещё раз — и я не сын. Отказ в суд отправил. Хочешь — покажу.
— Нет. Но устала. Пока пусть будет «верю».
Они обнялись. Просто. Как люди, которым больше нечего сказать.
Через три дня Маргарита решила разобрать ящики. Нашла его бумажник. Случайно. Случайно — как всегда.
В бумажнике — оригинал иска. С подписью. С отметкой о подаче. С датой — задолго до всей этой их «разговорной терапии».
Он не отзывал ничего. Не решал. Просто снова соврал. С той же лёгкостью, с какой когда-то говорил: задержался, не пил, она сама пришла.
Маргарита положила документ на стол. Села рядом. И впервые за долгое время заплакала — не от злости, не от усталости, а от ясности.
Он здесь не жил. Он просто временно находился. С ключами. И — с планом.
На экране телефона мигало сообщение: «Мам, всё нормально. Она ни о чём не догадывается. Дальше сам разрулю. Главное — не лезь пока.»
Маргарита выключила телефон. Потом — чайник. Потом — свет в коридоре. Собрала документы.
И пошла покупать новую дверь. С одним замком. Под один ключ. Свой.
Маргарита поставила дверь в понедельник. Она долго выбирала: в салоне дверей консультант даже вспотел — всё ей не то. Одна слишком глянцевая, другая — с узором, третья — подозрительно лёгкая. В итоге выбрала чёрную, матовую, тяжелую, как весеннее чувство одиночества. Замок был шведский. С тремя штырями. Мужик, который устанавливал, сказал с ухмылкой: — С такой дверью можно даже от родственников спасаться. Она не смеялась. Только кивнула: — А я от них и спасаюсь.
Вечером, около одиннадцати, когда чай уже остыл и в кухне пахло мандарином из старой вазочки, в дверь позвонили. Аккуратно. Потом чуть громче. А потом — как в пожарную.
— Рита! Рита, это я!.. Ты чего… ну ты чего!.. — Тебя тут нет, — сказала она в домофон и положила трубку.
Он долго ещё стоял. Шаркал ногой. Потом убежал, наверное, ночевать к маме. Или к другу. Или к чёрту на кулички — сейчас это было уже неважно.
На следующий день он вернулся. С пополнением. Через глазок Маргарита увидела знакомую фигуру. Пуховик с чужого плеча, пакет, в котором, по виду, была либо банка, либо бомба. Позади — Валентина Ивановна. Мать. Катастрофа в пальто цвета «чай с молоком».
— Открой, Рит. Мы пришли поговорить, — сказал Станислав, и дыхание у него было, как после бега. — «Мы» — это особенно трогательно, — ответила она. — Первым поёт сын, потом вступает мать. Хор глухих.
— Я варенье принесла! Абрикосовое, своё! — закричала Валентина Ивановна. — Всё осознала, я была не права!
— В суде осознание происходит часто. А вы, я смотрю, вперёд всех дошли.
— Это был жест! Материнский! Я просто хотела сына уберечь. Это же символ!
— Символ — это иконка. А вы — с иском и с пакетом. Реальные люди с реальными претензиями к моей квартире.
Станислав заговорил снова, мягко, как он умел:
— Рит, ну не упирайся. Ну, пожили — поругались. Ну всякое… можно же как-то назад…
