— Она, кстати, ушла, — заметила Лада, проходя мимо с тазиком белья. — Обиделась, наверное. Конкуренция.
Он усмехнулся. Но не ответил. И в этом молчании было больше тепла, чем в их последних годах брака.
Всё бы ничего, но ровно в четверг на участке появились гости. Без звонка. Без предупреждения. Без совести.
Марина Петровна приехала с Таней и её детьми. Детей было двое: один постоянно плакал, второй — вечно ел что-то липкое и оставлял следы везде. Таня выглядела как жертва модного развода: в кепке с надписью «Живу как могу» и джинсах, порванных уже не дизайнером, а жизнью.
— Мы тут временно, — бодро заявила Таня, выгружая сумки из багажника. — Мамуля сказала, что ты не против. Мы в старой комнате, где обои облезли.
— Это все, что тебе сказала мамуля? — уточнила Лада, сжав тряпку в руке.
— Ну… ты ж сама говорила, что тут уютно. А у меня дети. Им нужен воздух. Простор. Покой.
— А мне, выходит, — ничего не нужно? — Лада повернулась к Марине Петровне. — Вы вообще кто? Новая хозяйка?
— Я — мать. А ты — эгоистка. Всё в себе, да в себе. Сидит тут, медитирует на лопату. А у людей — жизнь! Дети! Трагедия! Развод!
— А у меня, значит, — сериал?
— У тебя — дача. У нас — катастрофа.
— Катастрофу вы, пожалуйста, разгребайте у себя. Здесь — моя территория. Наследство оформлено на меня. Это не гостиница. И не база отдыха «Хамство плюс».
— Документы, документы… — скривилась Таня. — Только вот морально ты всё ещё наша. Член семьи. А в семье… делятся!
— Да? А где вы все были, когда бабушка год болела, извините, под себя ходила, а я каждый выходной ездила? А когда она умерла — вы даже на похороны в платках не пришли. Только обсуждали, кому какая мебель достанется. А теперь — «делитесь».
Пауза. Глубокая. Грязная, как сапоги после дождя.
— Всё, Таня, в машину, — наконец сказал Артём. — Мама, извини, но это уже перебор. Дом Лады. Она решает.
— Ах вот как? — Марина Петровна подалась вперёд. — Ты теперь за неё? Снова? После всего?
— А что «всего»? Что именно я сделал? Уехал? Так ты сама мне пела: «найди бабу помоложе, а Лада всё равно как мебель». Так что не надо тут мыльных опер.
— Артём, ты неблагодарный. Я тебе жизнь отдала. Я тебе карьеру простроила! Я…
— Мам. Ты мне не жизнь отдала. Ты меня с себя не сняла. Так и живёшь — через меня. И всем раздаёшь. Себя. Мою бывшую. Моих детей, которых нет. Моё прошлое.
— Да кто ты без меня, Артём?! — вскрикнула она. — Кто?!
— Я? Пока — человек с дыркой в груди. Но, похоже, теперь хоть знаю, куда идти. Не за тобой.
Он развернулся и ушёл в дом.
На следующее утро на заборе появилась записка. От руки, жирным маркером:
«ЛАДА, ПОДУМАЙ О ЛЮДЯХ! ДАЧА — ЭТО ОБЩЕЕ! БУДЬ ЧЕЛОВЕКОМ!» Подпись: «Родня».
Лада посмеялась, отклеила записку и приколола её на доску в кухне. Рядом повесила объявление: «Не входить. Частная собственность. Наследство пахнет потом, а не благородством».
Вечером к ней подошёл Артём. Сидел долго на лавке. Молчал. Потом заговорил:
— Я уезжаю. В Краснодар. Работа. Предложили проект — пять месяцев. Можешь поздравить.
