— У меня тоже выводы, — сказала Лада, стоя на крыльце. — Первый: не надо было ждать, что кто-то оценит. Второй: дом — это не стены. Это возможность закрыться. Третий — мечта требует жертв. Иногда — очень мелочных.
— Пустишь переночевать?
— У тебя же мама. Колодец. 3,2 сотки. Сарай.
— Мама уехала к Тане. Они теперь вместе. Против тебя.
— Против — всегда проще. Особенно, когда ничего не строил. Только отбирал.
— Я хочу остаться, Лад. Не к тебе. К себе. Я устал быть чьим-то. Мужем, сыном, проектом. Можно — просто человеком?
— Здесь нет гостиницы. Но есть койка. Старый матрас. И условия: молчать, если не умеешь говорить по делу. Не лезть, если не спрашивают. И не трогать грядки. Они — мои.
— Подпишусь под этим.
— Подпишешь. Завтра. Под расписку.
— Да. Устно — никто ничего не помнит. А у меня теперь всё — под запись. Камеры. Протоколы. Жизнь — как нотариус. Ничего личного.
— Значит, начнём с нового завещания. На тебя. От тебя. В пользу тебя.
— Иначе — никак, Артём.
На следующий день они пили кофе в саду. Рядом копошилась соседка Валя, что годами мечтала «взять часть под картошку». Махнула рукой:
— А вы чего сидите как статуи? Всё, что ли, уже порешали?
— Мы — в режиме перемирия, — ответила Лада.
— Так это ж до первого шва.
— Вот потому — и под расписку.
Артём рассмеялся. Потом стал серьёзным.
— Ладно. А если честно — жаль, что мы раньше не научились защищать друг друга. Только нападали.
— Ты защищал маму. Я — бабушку. Все были при деле. Только семьи не стало.
— Нет. Семью не возвращают. Её — создают заново. Если надо.
— Посмотрим. Если колодец не вонять перестанет — это знак.
Они сидели, молчали, и впервые — без войны. С двумя кружками, двумя ложками, и одной крышей над головой. А за забором в этот момент появились новые плакаты:
«Даже в аду есть соседи!» «Пока не поделишь — не получишь покоя!»
Лада подошла, сняла и прицепила к сараю. Ниже подписала маркером:
«Здесь всё уже поделено. Всё остальное — мусор.»
