Вечером позвонила мама. Голос её дрожал и прерывался:
— Ириша, доченька… Что же ты наделала? К Павлику приходил полицейский… Он теперь под следствием будет?
Я закрыла глаза. Только спокойно.
— Мама, он сам виноват.
— Но ты же его родная сестра! — её голос сорвался на рыдания. — Ты его посадить хочешь? Это же твой брат! Кровь твоя!
От этих слов что-то кольнуло под сердцем. Да, брат. Единственный. Тот, с кем делили одну комнату в детстве, кому я читала сказки перед сном, кого защищала от хулиганов во дворе.
— Мама, я не хочу, чтобы его посадили, — устало сказала я. — Я хочу, чтобы он вернул деньги и понял, что так нельзя.
— Где же он возьмёт такие деньги?! — в её голосе звучало отчаяние. — У него ничего нет! Он на диване у меня спит, сам знаешь! Работы нормальной нет, после развода все деньги уходят на алименты!
Я стиснула зубы. Старая песня. Бедный, несчастный Павлик, которому всё можно простить, потому что ему «тяжело». А мне, значит, легко?
— Мне тоже неоткуда было взять эти деньги, мама, — тихо сказала я. — Я их три года копила.
— Ты эгоистка! — вдруг выкрикнула она, и эти слова ударили как пощёчина. — Всегда была! Тебе деньги дороже семьи!
В трубке повисло тяжёлое молчание. Потом послышались всхлипы.
— Прости, доченька, — пробормотала мама. — Я не хотела… Просто я боюсь за него. Он вчера не ночевал дома, телефон выключен. Вдруг что-то с собой сделает?
Внутри всё похолодело. Как бы я ни злилась на Павла, мысль о том, что он может навредить себе, была невыносима.
— Хорошо, мама, — сказала я после паузы. — Завтра я приеду. Поговорим.
Положив трубку, я долго смотрела в тёмное окно. За стеклом капал дождь, смывая последние краски осени. Как легко рушится то, что строилось годами, — доверие, уважение, семья. Одно решение, один поступок — и всё летит в пропасть.
Я достала старый фотоальбом. Мы с Павлом на море, нам лет десять и пятнадцать. Счастливые, загорелые, с мороженым в руках. Когда всё пошло не так?
Когда столы накрыты, а души обнажены
Мамин стол, как всегда, ломился от угощений. Пирожки с капустой, картошка с грибами, её фирменный салат с крабовыми палочками — всё, что я любила с детства. Будто едой можно залечить раны, которые слова оставляют в душе.
Павел сидел напротив, бледный, с кругами под глазами. Явился-таки домой, когда узнал, что я приеду. Мама суетилась вокруг нас, подкладывая то одному, то другому, словно мы всё ещё дети, которых можно помирить куском пирога.
— Кушайте, детки, кушайте, — приговаривала она, а сама не притрагивалась к еде.
Я механически жевала, не чувствуя вкуса. В комнате висело напряжение, густое, как туман.
— Ириш, давай поговорим, — наконец произнёс Павел, отодвигая тарелку. — Я понимаю, что ты злишься. Но может, отзовёшь заявление? Мне теперь работу не найти с этим пятном.
Я отложила вилку и посмотрела ему в глаза.
— А как же мне дальше жить, Паша? Без денег, без доверия, с осознанием, что родной брат считает нормальным брать моё без спроса?
