Она не стала ждать их ответа. Просто медленно закрыла перед ними дверь, повернула ключ в новом замке и прислонилась к ней спиной. Она не чувствовала ни триумфа, ни злорадства. Только огромное, всепоглощающее облегчение. Как будто она много лет несла на плечах неподъемный мешок с камнями и наконец-то его сбросила.
Прошло полгода. За окном кружился первый редкий снег, ложась на ветви старого клена. В квартире Клавдии Петровны пахло краской, деревом и свежесваренным кофе. Ирина сама отциклевала и покрыла лаком старый паркет, сама переклеила обои, выбрав нежный фисташковый цвет. Она отмыла и отреставрировала старое кресло.
А на широком подоконнике, залитом бледным осенним солнцем, стояли в ряд горшочки с фиалками. Они цвели. Лиловые, белые, розовые.
Развод был в процессе. Андрей, оправившись от шока, пытался торговаться и скандалить, но Ирина была непробиваема. Она общалась с ним только через юриста. Она знала, что он получит половину их самарской квартиры, и была к этому готова. Это была справедливая цена за свободу.
Она уволилась из самарской библиотеки и устроилась в местную, сызранскую. Коллектив был меньше, зарплата тоже, но здесь ее ценили как редкого специалиста по старым фондам. Она записалась в кружок краеведения и с удивлением обнаружила, что история этого маленького волжского города увлекает ее не меньше, чем романы.
Иногда по вечерам она садилась в свое кресло, брала в руки томик Паустовского и смотрела на свои фиалки. Она обрела не просто квартиру. Она обрела место, где ее желания имели значение. Где ее «хочу» было важнее любого «надо». Она обрела себя. И эта тишина, которую она так жаждала, больше не казалась ей просто отсутствием шума. Это была музыка. Музыка ее новой, собственной жизни.
