Он сел за стол, развернул газету. Мир вернулся в свои привычные рамки: тиканье часов, запах пирога, муж с газетой. Но это был уже другой мир. Под тонкой пленкой обыденности зияла черная, ледяная трещина. Елена смотрела на его затылок с пробивающейся сединой, на знакомую линию плеч, и видела перед собой абсолютно чужого человека. Врага, который сидел за ее столом, на ее кухне, в ее квартире, и планировал, как ее отсюда выкинуть. Квартира была ее. Доставшаяся от родителей, единственное настоящее богатство, ее крепость. «Наша», — повторил в голове беззвучный голос. К горлу подкатила тошнота.
Следующие дни превратились в пытку. Елена жила как в тумане, выполняя все действия на автомате: ходила на работу, перебирала ветхие фолианты, отвечала на вопросы посетителей, готовила ужины. Но внутри нее всё застыло в ледяном оцепенении. Она наблюдала за Дмитрием. За каждым его словом, каждым жестом. Раньше она не обращала внимания на то, как он, разговаривая по телефону, уходит в другую комнату или на балкон. Теперь это выглядело как заговор. Его внезапная веселость, несвойственная ему в последние годы, казалась зловещей. Его комплименты — фальшивыми.
Однажды вечером, когда он был в душе, она, пересилив отвращение и страх, взяла его телефон. Пальцы дрожали так, что она с трудом ввела пароль — дата рождения их сына, банально до смешного. В списке контактов она нашла. «Жанна Викторовна». Официально. Никаких «Жанночек». Коллега по работе? Она пролистала звонки. Да, они созванивались каждый день. Сообщения были удалены. Все. Чисто. Эта аккуратность пугала больше, чем любые доказательства. Он был осторожен. Он всё продумал.
Нужно было с кем-то поговорить. Мамы не было уже десять лет, а делиться таким с сыном по телефону казалось немыслимым. Он бы разволновался, начал задавать вопросы, а у нее не было ответов, только липкий, всепоглощающий страх. Был только один человек — Татьяна, ее школьная подруга, учительница русского языка и литературы в местной гимназии. Резкая, прагматичная, она всегда называла вещи своими именами.
Они встретились в их любимой маленькой кофейне на набережной. Осенний ветер трепал полы их пальто, пахло сыростью и прелой листвой. Елена заказала капучино, хотя не хотела ни пить, ни есть. Горячая керамика чашки обжигала пальцы, и это немного приводило в чувство.
— Тань, у меня что-то случилось, — начала она, не глядя на подругу.
Татьяна отложила ложечку, ее умные, чуть прищуренные глаза внимательно посмотрели на Елену.
— Я вижу. На тебе лица нет. Что, Дима?
Елена кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слезы, которых она не позволяла себе все эти дни. И она рассказала. Про подслушанный разговор, про «Жанночку», про страшное слово «наша», про пустой телефон.
Татьяна слушала молча, не перебивая, только ее губы сжимались всё плотнее. Когда Елена закончила, она несколько секунд смотрела в окно на свинцовую Волгу.
