Она не закричала. Не заплакала. Просто стояла посреди своей — уже не своей — кухни, держа в руках этот цветастый клочок чужой жизни, и в голове билась одна-единственная, оглушительно ясная мысль: «Тридцать два года. Тридцать два года закончились вот так. Чаем с османтусом и чемоданами у двери». Она вернулась в прихожую, села на один из чемоданов и стала ждать.
Борис появился через час. Вошел тихо, почти виновато. Увидел ее, сидящую на чемодане в неснятом плаще, и вздрогнул. На его лице, знакомом до последней морщинки у глаз, отразилась смесь страха, облегчения и какой-то брезгливой жалости. Он был в новом джемпере, который она не видела раньше, и от него тоже едва уловимо пахло теми же духами.
— Марина… — начал он, не решаясь подойти.
Она подняла на него глаза. Спокойные, сухие, до ужаса ясные.
— Что это, Боря? — ее голос прозвучал ровно, без единой дрожащей ноты.
— Марина, так надо. Так будет лучше… для всех.
— Для всех — это для кого? Для меня и для моих коробок?
Он отвел взгляд, стал теребить манжету нового джемпера.
— Послушай, я не хотел, чтобы так вышло… все сложно.
— Нет, Боря. Все как раз очень просто, — она медленно встала. — Кто она?
— Мне есть разница. Я хочу знать, на что ты променял тридцать два года.
Он помолчал, разглядывая свои ботинки.
— Ее зовут Кристина. Она… она другая. Ты не поймешь.
«Конечно, не пойму, — подумала Марина. — Я же не Кристина». Вслух она сказала другое:
— Она сейчас здесь была? Чай пила?
Борис дернулся, словно его ударили.
— Это неважно. Марин, я все оставлю тебе. Квартиру… дачу…
Она горько усмехнулась.
— Спасибо за щедрость. Только квартира не твоя, а моих родителей. И дача тоже. Что ты мне оставишь, Боря? Свои старые рубашки?
Он окончательно сник, превратившись в пожилого, растерянного мужчину. Вся его профессорская солидность, вся эта напускная важность, с которой он вещал с кафедры своего политеха, слетела с него, как шелуха.
— Я сниму тебе квартиру на первое время, — пробормотал он. — Деньги… я буду помогать.
— Не надо. Ничего от тебя не надо, — отрезала она. Она подошла к комоду, выдвинула ящик, достала свою старую записную книжку и ключи. — Я переночую у Ирины. Завтра пришлю машину за вещами. Оставь ключи на комоде, когда будешь уходить к своей… Кристине.
Она надела сумку на плечо, взяла в руки коробку с фарфоровыми кошками — самое ценное. Уже у самой двери она обернулась.
— Боря. А сыновьям ты сам скажешь? Или это тоже должна сделать я?
Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Марина кивнула сама себе, открыла дверь и вышла, не оглянувшись. На лестничной клетке она наконец позволила себе выдохнуть. Воздух ворвался в легкие с такой силой, что закружилась голова. Она прислонилась к холодной стене и только сейчас поняла, что руки дрожат так сильно, что коробка с кошками ходит ходуном.
